Картина, представшая перед ним, была хуже, чем он мог предположить. Кедриц лежала на полу без движения, её дыхание было поверхностным и частым. Кожа приобрела мертвенно-прозрачный оттенок, синеватые тени под глазами были похожи на синяки.
— Позовите лекаря! Немедленно! — его голос, громовой и командирский, заставил даже непоколебимых стражников вздрогнуть и броситься выполнять приказ.
Он не смел прикоснуться к ней, лишь опустился на колени рядом, сжимая кулаки от бессилия. Вскоре в комнату вбежал седовласый лекарь, Маэлкор. Он потрогал её лоб, веки, нашёл на запястье тонкую, аккуратно перевязанную полоской шелка рану.
— Безрассудство! — прошипел он, открывая свою сумку. — Полное, абсолютное безрассудство!
Кедриц открыла глаза. Увидев лекаря, а за его спиной — испуганное лицо Адама, она слабо попыталась отстраниться.
— Оставьте меня… нужно закончить…
— То, что вы делаете, миледи, не закончится ничем, кроме вашей смерти, — отрезал Маэлкор, не церемонясь. — Вы и так на грани. Ваша жизненная сила на исходе. Силы, которые вы пытаетесь призвать, пожирают вас изнутри. Если вы не прекратите эти… практики… — он с отвращением кивнул на сверток на полу, — вы не протянете и месяца.
— Немедленно в постель, — приказал он, и Адам, не раздумывая, на руках перенес её на кровать, бережно укрывая одеялами.
Пока лекарь готовил укрепляющее питье, Адам стоял в стороне, сжав кулаки. Его взгляд метался от её изможденного лица к зловещим свиткам на полу. Он ничего не понимал в магии Культа, но видел одно — это убивало её.
Лекарь поднес к её губам чашу с дымящимся отваром. Она сделала несколько глотков, и тень жизни вернулась в её щеки.
— Вы должны прекратить, ваша светлость, — сказал лекарь тихо, но твердо. — Силы ваши на исходе. Тело не выдерживает.
Кедриц закрыла глаза, отворачиваясь к стене.
Она не ответила. Она ушла в себя, в свой долг, в свой страх, в своё материнское отчаяние.
Лекарь тяжело вздохнул, собрал свои вещи и вышел, бросив на Адама многозначительный взгляд: «Сделайте что-нибудь».
Адам остался стоять у её кровати, чувствуя себя абсолютно бесполезным. Он мог сокрушать врагов на тренировочном плацу, но был бессилен против демонов, терзавших эту женщину.
***
Тем временем в своих покоях Веллас запечатывал небольшой пергамент с его личной печатью — изображением ледяного цветка. Письмо было адресовано Тарвину Арденнусу в столицу Арденнуса.
«Господину Тарвину Арденнусу. Ваши слова не дают мне покоя. Тени прошлого сгущаются, а будущее покрыто мраком. Я желаю знать правду, какую бы горькую она ни была. Я готов выслушать ваше предложение. Сообщите, где и когда мы можем встретиться так, чтобы это осталось между нами. В. Д.»
Он отдал письмо своему самому верному слуге, молодому парню из горцев, который не задавал лишних вопросов.
— В Арденнус. Самолично в руки адресату. Никто не должен знать.
Слуга молча кивнул и исчез в лабиринте коридоров.
Веллас подошел к окну, глядя на бескрайние белые просторы. Он больше не был тем наивным юношей, который злился на отца и завидовал старшему брату. Он видел страх матери. Он видел жадность императора. Он чувствовал приближение бури. И он понял, что если хочет выжить и защитить то, что ему дорого, он не может больше оставаться просто «вторым сыном». Ему нужны союзники. Ему нужна информация. И сила.
Его решение отправить это письмо было не предательством. В его глазах это был первый по-настоящему взрослый поступок. Первый шаг к тому, чтобы самому взять бразды правления своей судьбой в руки.
***
Тишина в замке Дареймов стала звенящей. Она была не покоем, а затишьем перед бурей, тяжелым и натянутым, как тетива лука. Каждый его обитатель чувствовал это по-своему.
Ренир проводил все больше времени в картографической комнате, изучая старые свитки с планами укреплений границ. Его лицо было мрачным. Он чувствовал сдвиг, и его долг был — подготовить Дарейм к грядущим потрясениям. Он бросал короткие, оценивающие взгляды на сыновей, особенно на Велласа, чья нервозность была ощутимой.
Даэрон, обычно воплощение невозмутимости, стал замкнутым. Он оттачивал приемы с мечом до изнеможения.
Адам находил утешение только в своих обязанностях. Он взял на себя тренировки младших стражников Кедриц, и его методы были суровы, но эффективны. Он вкладывал в каждое движение всю свою ярость, всю свою непонятную тоску, всю свою запретную тревогу за женщину, которая медленно угасала этажом ниже.