— Веллас, сынок, я… — она потянулась к нему, но он отпрянул.
— Отец знает?
— Да.
Это было последней каплей. Отец знал. А он, её родной сын — нет. Его самое страшное подозрение подтвердилось. Он был не главный. Его отодвинули на второй план еще до рождения нового претендента.
— Понятно. — его лицо стало маской холодной ненависти. — Поздравляю. Надеюсь, этот будет более… соответствовать вашим ожиданиям.
Он резко развернулся и ушел, не оглядываясь, оставив её одну в холодном саду с грузом новой, непоправимой вины.
***
Даэрон, обычно молчаливый и сдержанный, нашел неожиданный выход для своих смятенных чувств.
Под предлогом уточнения деталей инцидента с его младшим сыном на турнире, он отправил в Акар официальное, сухое письмо на имя герцога Габдаира. В конверт была вложена меньшая, более изящная записка. Для леди Фатин.
Он не писал о чувствах — он бы и сам не смог их выразить. Он писал о… впечатлениях. О суровости дареймских гор, о красоте северного сияния, о скупости здешних красок после яркости акарских тканей. Он спрашивал её о музыке, о танцах.
Ответ пришел не сразу. Но когда пришел — это был тихий взрыв цвета в его монохромный мир. Фатин отвечала робко, осторожно, но за её словами чувствовался острый ум и глубокая, скрытая чувствительность. Она описывала ему жар пустыни, танец песчаных бурь, узоры на коврах, которые рассказывали целые истории.
Эта переписка стала его тайной отдушиной. В мире, где все говорило о войне, долге и предательстве, эти письма были оазисом чего-то хрупкого и настоящего. Он не знал, к чему это приведет.
***
А тем временем Веллас, пылая от обиды и жажды доказать свою значимость, ушел с головой в тайную переписку с Тарвином. Рыжий советник оказался искусным мастером манипуляции.
«Они всегда видели в тебе слабое звено, Веллас, — писал он. — Твой отец — потому что ты не похож на него, воина. Мать — потому что ты слишком похож на нее, слишком «хрупок». Они готовят тебе роль статиста. Сначала твой брат, наследник-воин, теперь этот новый… их «запасной» план. Они не верят, что ты способен на большее. Докажи им, что они ошибаются.»
И Веллас, с его раненой гордостью и жаждой признания, жадно впитывал каждое слово. Он начал поставлять Тарвину мелкие, казалось бы, незначительные сведения: о настроениях в совете, о передвижениях отрядов, о планах отца по укреплению той или иной заставы. Он делал это не как предатель — в его сознании он был героем, который в одиночку готовит почву для своего великого восхождения.
Он не видел, как по этим крупицам информации на другой стороне гор складывается точная картина слабостей Дарейма.
Однажды ночью, глядя на свое отражение в стекле, он увидел не юношу, а будущего правителя. Его черты казались ему более твердыми, взгляд — властным. Он не замечал, что это было лишь отражение его собственного тщеславия, раздутого искусными шепотами извне.
А внизу, в своих покоях, Кедриц чувствовала, как трещина, прошедшая между ней и сыном, расширяется, грозя поглотить их всех. И молилась Дарию, чтобы у неё хватило сил остановить лавину, которую она сама, пусть и из любви, помогла вызвать.
***
Тишина ночного замка была обманчивой. За толстыми стенами из векового льда и камня бушевали невидимые бури. Для Адама, совершавшего свой поздний обход, это стало привычным фоном. Его маршрут всегда пролегал мимо покоев герцогини. Он не признавался себе в этом, но его ноги сами несли его сюда, словно внутренний компас, настроенный на её боль.
В ту ночь он сначала услышал шепот. Едва различимый, похожий на шуршание сухих листьев. Он замер, насторожившись. Дверь в её покои была приоткрыта — возможно, для свежего воздуха, которого ей так не хватало.
Осторожно, затаив дыхание, он заглянул в щель.
Кедриц сидела на краю кровати. Луна, пробивавшаяся сквозь стрельчатое окно, окутывала её серебристым светом, делая похожей на призрака. Глаза были закрыты. Её пальцы впились в виски, будто пытаясь раздавить череп.
— Больно… — её шепот был хриплым, полным неизъяснимых мук. — Так больно… Нет… пожалуйста, нет…
Адам почувствовал, как ледяная дрожь пробежала по его спине. Он видел, что она не в себе. Это был не просто сон.
— …Веллас… — вырвалось у неё, и в этом имени прозвучала такая всепоглощающая тоска и ужас, что у Адама перехватило дыхание. — …не надо… Ренир… где Ренир?.. Даэрон… прости…
Она говорила обрывками, её тело содрогалось от немой боли. Казалось, она физически ощущала кошмары, которые терзали её разум.