***
Тем временем в Арденнусе Тарвин, получив послание Велласа, пришёл с новостями к Гелиосу. Его лицо светилось от удовольствия.
— Отправьте небольшой отряд на юг, — сказал он брату, сидевшему рядом на своём троне, который, казалось, выточили в спешке. — Пусть немного пошумит. А основные силы готовьте к переходу через ущелье Когтя. Пусть ждут моего сигнала.
Наследник Арденнуса, до этого казавшийся заскучавшим, посмотрел на него с недоумением.
— Ущелье? Но там… там патрули Дарейма. Они…
— Патрули будут пересмотрены, — сладко улыбнулся Тарвин. — У нас есть надёжный источник.
Когда Гелиос отдал приказ капитану и тот вышел, Тарвин подошёл к карте, висевшей на стене. Его палец проследовал от Арденнуса к сердцу Дарейма.
— Глупый, тщеславный мальчишка, — прошептал он. — Ты продаёшь мне верёвку, на которой сами же и повеситесь. Сначала твой брат, потом твой отец, а там… — он не договорил, но Гелиос понял, о ком он.
Игра в предательство была в разгаре, и Веллас, сам того не ведая, сделал самый опасный ход, поставив на кон не только свою жизнь, но и жизни всех, кого он должен был защищать.
***
Лагерь разбили в лесу, у подножия заснеженных холмов, отделявших Дарейм от Арденнуса. Воздух был холодным и колким, пахло хвоей, дымом и напряжённым ожиданием завтрашнего боя. Стража расставлена, костры потрескивали, отбрасывая танцующие тени на сосны и суровые лица солдат.
Даэрон и Адам сидели у отдельного небольшого костра, в стороне от основных сил. Между ними стояла тишина, рождённая долгими часами в седле. Они чистили и проверяли оружие — ритуал, знакомый каждому воину перед возможной смертью.
— Отец прав. Ты хороший стратег. Чувствуешь поле боя. Этому не научишься в книгах по тактике, которые мы штудировали с Велласом, — негромко произнёс Даэрон, проводя точильным камнем по лезвию меча.
При упоминании брата его лицо снова застыло маской. Адам заметил это.
— Вы с лордом Велласом… всегда были такими разными?
— Не всегда, — ответил Даэрон после паузы. Его голос потерял привычную холодность, в нём послышалась усталость. — Раньше… всё было иначе.
Он отложил меч и посмотрел на языки пламени.
— Я помню, мать… она была другой. Она смеялась чаще. Сидела со мной в библиотеке, читала. Учила меня не только буквам, но и тому, как чувствовать лёд, как понимать ветер… она говорила, что это — голос Дария. — Он замолчал, и Адаму показалось, что он видит в его глазах отблеск того маленького мальчика. — А потом родился Веллас. Он был… слабым. Вечно плачущим, вечно больным. Капризным. И он забрал её всю. Всё её внимание, все её силы, всю её любовь. Я стоял у дверей её покоев и слышал, как она поёт ему колыбельные. Я видел, как она смотрела на него с такой тревогой и нежностью, а на меня её взгляд стал отстранённым, озабоченным. Я был старшим. Я должен был быть сильным. Не нуждаться в ней. И я стал тем, кого от меня ждали. Сильным. Наследником. А она… она всё дальше уходила в свои обязанности, в Культ, в заботу о нём.
Он резко подбросил в костёр сухую ветку.
— И теперь… теперь он её единственная забота. Её «хрупкий мальчик». А я… просто инструмент. Солдат.
Адам слушал, и кусок за куском складывалась картина. Он видел не просто холодного аристократа, а обиженного ребёнка, который так и не смог простить матери её отдаления и брату — его появления.
— Мне жаль, — тихо сказал Адам.
Даэрон фыркнул.
— Не надо. Это глупости.
— Я понимаю, что значит быть не тем, кем тебя хотят видеть, — сказал Адам, глядя на свои руки, покрытые шрамами и мозолями. — Моё детство прошло в кадетском корпусе. «Бастард», «сын шалавы». Я должен был быть в десять раз сильнее, в десять раз быстрее, в десять раз умнее всех, чтобы просто… чтобы на меня перестали показывать пальцем. Чтобы заслужить право стоять в одной комнате с такими, как вы.
Даэрон резко поднялся.
— Хватит. — Его голос снова стал ледяным, но теперь это был лёд, под которым бушевала вода. — Завтра бой. Нам нужен отдых.
Он ушёл в свою палатку, оставив Адама одного у костра.
Адам не обиделся. Он видел боль, которую задел. И впервые между ними возникла не просто связь солдат, а нечто более глубокое. Понимание двух изгоев — одного, рождённого не в том месте, и другого, рождённого не в тех обстоятельствах.
Он посмотрел на звёзды, холодные и яркие над головой. Он думал о Кедриц. О её страдальческом взгляде, о её тайне. Теперь он понимал чуть больше. Она была заложницей не только пророчеств и политики, но и своей собственной материнской любви, которая, как оказалось, могла ранить не меньше, чем меч.