дных, как лед. «Драконы — наследие первой эпохи, — говорил он. — Сила, что ходила по земле, прежде чем люди возвели свои города. Говорят, наши предки заключили с ними договор. Но они уснули. Или ушли. А это… всего лишь камни. Напоминание о том, что любая мощь может обратиться в прах». Одни драконы — людской крови, полулюди, что по достижении совершеннолетия способны открыть в себе облик дракона. Другие драконы — существа, что потеряли свой человеческий облик навсегда, озверев. Кедриц откинулась на спинку кресла, чувствуя, как голова идет кругом. Ее мысли лихорадочно работали. Пророчество о конце эры Йофрейнов. Надвигающаяся война. Ее сын, пляшущий на краю пропасти, подталкиваемый хищными руками Тарвина Арденнуса. И… два окаменевших яйца в подвале замка. Не просто камни. Наследие. Ключ. Что, если пророчество не метафора? Что, если оно не просто про Велласа и его амбиции? Ужас и странная, почти безумная надежда схлестнулись в ней. Сила драконов могла переломить ход любой войны. Но эта же сила могла уничтожить все на своем пути, если бы ею овладело не то существо. Если бы дракон забыл свою человеческую суть. Она снова погрузилась в книгу, листая страницы в поисках ответов, знаков, примет. Она должна была узнать больше. Она должна была понять, является ли пробуждение драконов предвестником конца… или единственным шансом на спасение. *** Глубокие сумерки окрасили библиотеку в синие тона. Кедриц, уставшая, но воодушевленная открытием, аккуратно закрыла древний фолиант. Мысли о драконах, пророчествах и спящей крови кружились в голове, создавая причудливые и пугающие узоры. Она должна была обдумать все в тишине своих покоев. Она уже собиралась потушить свечу и выйти, когда почувствовала это — едва уловимое движение в глубине зала, за дальними стеллажами. Не скрип половицы, не шелест страниц — а тихий, затаенный звук присутствия. Чужого присутствия. Сердце ее екнуло. Дар, всегда чуткий к угрозе, взвыл внутри тихой тревогой. Она замерла, прислушиваясь, стараясь дышать бесшумно. — Ни с места, миледи, — раздался тихий, шипящий голос с акцентом жарких южных земель. — И не кричи. Это лишь усугубит положение. Из-за темного прохода между стеллажами вышли трое. Они были одеты в темные, практичные одежды, не зимние, а те, что носили под плащами. Их лица, смуглые и жесткие, были бесстрастны. — Кто вы? — выдохнула Кедриц, отступая к столу. — Гости из Акара, — ответил тот же голос. Человек, что, видимо, был старшим, сделал шаг вперед. Его глаза были холодны и пусты. — Герцог Габдаир просит вас оказать ему честь и посетить его солнечные земли. Габдаир. Жаждущий войны, расчетливый и амбициозный. Он, конечно, наслышан о ее силе. И сейчас, на пороге войны, она была бы кстати. Для него она была не человеком, а инструментом. Идеальным заложником, чтобы сломить волю Ренира. И живым оракулом, чтобы заглядывать в будущее и поворачивать его в свою пользу. — Я никуда с вами не поеду, — сказала Кедриц, и ее голос, к ее удивлению, звучал твердо. — К сожалению, выбора у вас нет, — похититель улыбнулся, и это было страшнее любой угрозы. Он сделал знак рукой, и двое других начали расходиться, чтобы окружить ее. Время замедлилось. Кедриц чувствовала, как в висках стучит кровь. Она не была воином. Она была хрупкой, истощенной женщиной. Но она была главой Дареймского Культа. Она закрыла глаза, отбросив страх. Она нырнула вглубь себя, в тот океан боли и силы, что выжигал ее изнутри. — Остановитесь. — Герцогиня открыла глаза, и ее взгляд устремился на мужчин, прожигая их насквозь. Одно слово. Одно-единственное слово, но произнесенное не голосом, а всей ее сущностью, подкрепленное свирепой волей. Оно ударило в нападавших, как физическая сила. Старший замер на полпути, его лицо исказилось от изумления и внезапной, парализующей головной боли. Двое других вскрикнули, схватившись за головы, как будто внутри их черепов что-то взорвалось. Они закачались, теряя ориентацию. Но сила потребовала своей цены. Кедриц попыталась увернуться, но почувствовала, как что-то горячее и острое резануло ее в бок. Она вскрикнула, прервав концентрацию. Это был кинжал одного из людей — тот, теряя сознание от ментального удара, инстинктивно рванулся вперед и успел нанести ей слепой, но жестокий удар. Боль пронзила ее, горячая и обжигающая. Она рухнула на колени, прижимая руку к ране, сквозь пальцы которой сочилась теплая кровь. Похитители, ошеломленные, но уже приходящие в себя, смотрели на нее с новым, животным страхом. Они видели не женщину, а нечто сверхъестественное, опасное. — Бери ее! Быстрее! — просипел старший, все еще шатаясь. Но было уже поздно. Грохот и крики из коридора возвестили о том, что поднята тревога. Стук тяжелых сапог и лязг оружия приближались к дверям библиотеки. Лица акарцев исказились паникой. Один из них бросился к Кедриц, возможно, пытаясь нанести последний удар, но в этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге стояли стражники с обнаженными мечами. Увидев вооруженных людей и окровавленную герцогиню на полу, стражи бросились вперед. Завязалась короткая, яростная схватка. Акарцы, поняв, что проиграли, пытались отступить, но были быстро обезоружены и скручены. Кедриц не видела конца битвы. Она лежала на холодном каменном полу, чувствуя, как тепло покидает ее тело вместе с кровью, сочащейся сквозь пальцы. Перед глазами плыли пятна. Она слышала испуганные голоса, чувствовала, как чьи-то руки поднимают ее. «Ребенок…» — успела подумать она, погружаясь во тьму. Она отбилась. Но цена оказалась слишком высокой. И тень Габдаира Кесслера, хищная и ненасытная, теперь навсегда легла на ее дом. *** Весть о покушении на жену застала Ренира в картографической зале. Он стоял над столом, уставленным фигурками, обозначающими войска, планируя ответный удар по Арденнусу. Гонец, запыхавшийся и бледный, выпалил новость, и наступила тишина, более грозная, чем любой взрыв ярости. Лицо герцога стало маской из гранита. Ни страха, ни даже удивления. Лишь абсолютная, леденящая холодность. — Габдаир, — произнес он одно лишь имя, и оно прозвучало как приговор. Он не бросился в покои жены. Не побежал узнать, жива ли она, цел ли ребенок. Его мысли уже работали иначе. Как воина. Как правителя. Нанесенный удар был не просто личным оскорблением. Это была объявленная война. Попытка похитить герцогиню Дарейма, главу Культа, прямо в его замке — это был вызов, на который можно было ответить только железом и кровью. Он резко развернулся к капитану стражи. — Удвой караулы по всему периметру. Никто не входит и не выходит без моего личного приказа. Всех акарцев в городе — под стражу. Как послов, так и торговцев. — Но, мой лорд, это нарушит… — ВЫПОЛНЯЙ! — голос Ренира прогремел, срываясь на рык. Стены, казалось, содрогнулись. — Лекарь с герцогиней? — Да, мой лорд. Он делает все возможное… Ренир махнул рукой, оборвав его. Его не интересовали подробности. Его интересовала месть. — Собирайте военный совет. Немедленно. Мы меняем цели. Арденнус может подождать. Сперва мы сотрем в пыль этот проклятый песчаный муравейник! Он вышел из зала тяжелой, уверенной походкой, его плащ развевался за ним как крылья. Он пошел вниз, в казармы, к своим солдатам. Его место сейчас было там, где ковался гнев Дарейма. Жена была в руках мейстера. А месть — в его руках. *** Конь Адама влетел во внутренний двор дворца, едва не снося полусонного конюха. Даэрон был рядом, его лицо, покрытое дорожной пылью и засохшей кровью, было мрачным, как грозовое небо. Они проскакали полпути, не щадя лошадей, подгоняемые неясным, но жутким предчувствием. Тишина в замке, неестественная и густая, подтвердила их худшие опасения. Первым им повстречался мейстер Маэлкор. Старик, обычно невозмутимый, был бледен и растерян. — Господа… вы вернулись… О, это ужасно… — Что случилось? — голос Даэрона прозвучал резко, как удар хлыста. — Где отец? Где мать? — Герцог… герцог в ярости. Собирает войска против Акара, — залепетал мейстер. — А герцогиня… о, бедная леди… Адам уже не слушал. Он спешился и побежал по знакомым коридорам, сердце его бешено колотилось, отказываясь верить в худшее. Даэрон был на шаг позади него. Они ворвались в ее покои. Воздух был густым и сладковатым от запаха лекарств и крови. И она… она лежала на подушках, бледная, истощенная, во сне или без сознания. Повязка на ее боку была свежей, но на простыне возле нее лежала тряпка с алыми пятнами. Адам замер на пороге, словно получив удар в грудь. Весь его мир сузился до этой хрупкой фигуры на кровати. Он не видел ни богатого убранства комнаты, ни испуганной служанки. Он видел только ее. Раненую. Беззащитную. И свою вину — жгучую, невыносимую — за то, что не был рядом. Даэрон стоял, как вкопанный. Он смотрел на мать, и что-то в нем — та крепкая, ледяная скорлупа, что годами защищала его от боли, — с треском раскололась. Он видел не могущественную герцогиню, не главу Культа, отдалившуюся от него. Он видел женщину, которую чуть не отняли у него. Которую он мог потерять, так и не сказав… Все обиды, вся хранившаяся годами злость — все это рассыпалось в прах перед лицом простого, ужасающего факта: она могла умереть. Он сделал шаг. Потом другой. Его ноги, привыкшие твердо стоять на земле, подкосились. Он рухнул перед кроватью на колени. Его мощные плечи содрогнулись. — Мама… — его голос, всегда такой твердый и властный, сорвался на сдавленный шепот