а тревога. Стук тяжелых сапог и лязг оружия приближались к дверям библиотеки. Лица акарцев исказились паникой. Один из них бросился к Кедриц, возможно, пытаясь нанести последний удар, но в этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге стояли стражники с обнаженными мечами. Увидев вооруженных людей и окровавленную герцогиню на полу, стражи бросились вперед. Завязалась короткая, яростная схватка. Акарцы, поняв, что проиграли, пытались отступить, но были быстро обезоружены и скручены. Кедриц не видела конца битвы. Она лежала на холодном каменном полу, чувствуя, как тепло покидает ее тело вместе с кровью, сочащейся сквозь пальцы. Перед глазами плыли пятна. Она слышала испуганные голоса, чувствовала, как чьи-то руки поднимают ее. «Ребенок…» — успела подумать она, погружаясь во тьму. Она отбилась. Но цена оказалась слишком высокой. И тень Габдаира Кесслера, хищная и ненасытная, теперь навсегда легла на ее дом. *** Весть о покушении на жену застала Ренира в картографической зале. Он стоял над столом, уставленным фигурками, обозначающими войска, планируя ответный удар по Арденнусу. Гонец, запыхавшийся и бледный, выпалил новость, и наступила тишина, более грозная, чем любой взрыв ярости. Лицо герцога стало маской из гранита. Ни страха, ни даже удивления. Лишь абсолютная, леденящая холодность. — Габдаир, — произнес он одно лишь имя, и оно прозвучало как приговор. Он не бросился в покои жены. Не побежал узнать, жива ли она, цел ли ребенок. Его мысли уже работали иначе. Как воина. Как правителя. Нанесенный удар был не просто личным оскорблением. Это была объявленная война. Попытка похитить герцогиню Дарейма, главу Культа, прямо в его замке — это был вызов, на который можно было ответить только железом и кровью. Он резко развернулся к капитану стражи. — Удвой караулы по всему периметру. Никто не входит и не выходит без моего личного приказа. Всех акарцев в городе — под стражу. Как послов, так и торговцев. — Но, мой лорд, это нарушит… — ВЫПОЛНЯЙ! — голос Ренира прогремел, срываясь на рык. Стены, казалось, содрогнулись. — Лекарь с герцогиней? — Да, мой лорд. Он делает все возможное… Ренир махнул рукой, оборвав его. Его не интересовали подробности. Его интересовала месть. — Собирайте военный совет. Немедленно. Мы меняем цели. Арденнус может подождать. Сперва мы сотрем в пыль этот проклятый песчаный муравейник! Он вышел из зала тяжелой, уверенной походкой, его плащ развевался за ним как крылья. Он пошел вниз, в казармы, к своим солдатам. Его место сейчас было там, где ковался гнев Дарейма. Жена была в руках мейстера. А месть — в его руках. *** Конь Адама влетел во внутренний двор дворца, едва не снося полусонного конюха. Даэрон был рядом, его лицо, покрытое дорожной пылью и засохшей кровью, было мрачным, как грозовое небо. Они проскакали полпути, не щадя лошадей, подгоняемые неясным, но жутким предчувствием. Тишина в замке, неестественная и густая, подтвердила их худшие опасения. Первым им повстречался мейстер Маэлкор. Старик, обычно невозмутимый, был бледен и растерян. — Господа… вы вернулись… О, это ужасно… — Что случилось? — голос Даэрона прозвучал резко, как удар хлыста. — Где отец? Где мать? — Герцог… герцог в ярости. Собирает войска против Акара, — залепетал мейстер. — А герцогиня… о, бедная леди… Адам уже не слушал. Он спешился и побежал по знакомым коридорам, сердце его бешено колотилось, отказываясь верить в худшее. Даэрон был на шаг позади него. Они ворвались в ее покои. Воздух был густым и сладковатым от запаха лекарств и крови. И она… она лежала на подушках, бледная, истощенная, во сне или без сознания. Повязка на ее боку была свежей, но на простыне возле нее лежала тряпка с алыми пятнами. Адам замер на пороге, словно получив удар в грудь. Весь его мир сузился до этой хрупкой фигуры на кровати. Он не видел ни богатого убранства комнаты, ни испуганной служанки. Он видел только ее. Раненую. Беззащитную. И свою вину — жгучую, невыносимую — за то, что не был рядом. Даэрон стоял, как вкопанный. Он смотрел на мать, и что-то в нем — та крепкая, ледяная скорлупа, что годами защищала его от боли, — с треском раскололась. Он видел не могущественную герцогиню, не главу Культа, отдалившуюся от него. Он видел женщину, которую чуть не отняли у него. Которую он мог потерять, так и не сказав… Все обиды, вся хранившаяся годами злость — все это рассыпалось в прах перед лицом простого, ужасающего факта: она могла умереть. Он сделал шаг. Потом другой. Его ноги, привыкшие твердо стоять на земле, подкосились. Он рухнул перед кроватью на колени. Его мощные плечи содрогнулись. — Мама… — его голос, всегда такой твердый и властный, сорвался на сдавленный шепот. Он потянулся и взял ее бессильно лежавшую руку. Она была холодной. Он опустил голову, прижав ее пальцы ко лбу. Слез не было. Была лишь всепоглощающая, горькая ясность. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь его сдавленным дыханием и треском дерева в камине. Адам наблюдал за этой сценой, и его собственное сердце сжималось от боли. Он чувствовал себя чужим, посторонним. Его вина была иного рода. Он дал ей слово защищать ее, а ее чуть не убили, когда он был далеко. Эта мысль терзала его острее любого клинка. Вдруг пальцы Кедриц в руке Даэрона слабо дрогнули. Ее веки затрепетали, и она медленно открыла глаза. Взгляд ее был мутным, неосознающим, но он нашел лицо сына, склонившегося над ней. Слабый, едва уловимый луч понимания мелькнул в ее глазах. — Даэ… рон? — прошептала она, и ее голос был тихим, как шелест листвы. — Я здесь, мама, — он сжал ее руку крепче, но осторожно, боясь причинить боль. Она слабо улыбнулась. — Мой мальчик… — выдохнула она и снова закрыла глаза, но теперь ее сон казался более мирным. Даэрон не двигался, продолжая держать ее руку. Непрочный, хрупкий мост был построен. Адам тихо отступил к двери, давая им пережить этот момент наедине. Его собственная боль никуда не делась, но сейчас он видел нечто более важное. Он вышел в коридор, прислонился к холодной стене и закрыл глаза.