\
Спустя четыре недели, после смерти Дамблдора, Фиделис в очередной раз принёс свежий выпуск «Ежедневного Пророка». Поперёк нижней половины страницы над фотографией снятого на ходу Дамблдора значился заголовок: «Дамблдор. Наконец-то вся правда?». Поттер рывком раскрыл нужную страницу газеты. Над интервью красовалось ещё одно знакомое лицо – женщина с искусно завитыми светлыми волосами и в украшенных драгоценными камнями очках, в якобы обворожительной улыбке, скалила зубы, казавшиеся слишком белыми на фоне ярко-алой, как помнил Гарри, помады (хотя на чёрно-белом фото она выглядела просто тёмной) и покачивала пальчиком перед собой. Стараясь не обращать внимания на это тошнотворное зрелище, Гарри пробежался глазами по первым абзацам под настороженными взглядами друзей.
«В жизни Рита Скитер человек куда более мягкий и обаятельный, чем думают те, кто знаком с вышедшими из-под её пера прославленными своей резкостью портретами известных людей…» – Поттер громко фыркнул и перескочил несколько строк.
«- Да, конечно, Дамблдор – это мечта биографа, – говорит Скитер. – Такая долгая, полная событий жизнь. Уверена, моя книга станет лишь первой из очень и очень многих…»
- Гарри, – осторожно спросила его Гермиона, – что там такое?
Поттер посмотрел на неё поверх страницы и заметил, что Рон, изогнувшись под немыслимым углом, пытается со своего места прочесть заголовок раскрытой газеты.
- Скитер написала про Дамблдора книгу, – только и бросил в ответ Гарри и вновь стал лихорадочно перескакивать глазами со строчки на строчку.
«- …Бросьте, Бетти, я не собираюсь пересказывать основные моменты моей книги до того, как её начнут раскупать! – смеётся Скитер. – Однако могу сказать, что всякого, кто продолжает верить, будто Дамблдор был чист и бел, как его борода, ожидает горестная утрата иллюзий! Довольно сказать следующее: никто из слышавших его яростные тирады против Вы-Знаете-Кого и не подозревает, что в молодости он сам баловался Тёмными искусствами! В поздние свои годы он призывал всех к терпимости, однако в молодости никакой широтой воззрений не отличался! Да, у Альбуса Дамблдора было на редкость тёмное прошлое. Я не говорю уже о его сомнительной семейке, правду о которой он столь усердно замалчивал. Или о его брате, Аберфорте, пятнадцать лет назад осуждённом Визенгамотом за противозаконное использование магии…»
Гарри прервал своё чтение только для того, чтобы, согнув один край газеты, спросить у друзей:
- Вы знали, что у Дамблдора был родной брат?
- Брат? – переспросил Рон, хлопая рыжими ресницами.
- Да, – отмахнулась от него Грейнджер. – Это же есть в любом биографическом очерке о Дамблдоре. Ты что, так и не читал «Историю Магии»?
- Ясно, – буркнул Поттер и опять углубился в чтение.
Гарри думал, что хорошо знает Дамблдора, но сейчас вдруг неожиданно осознал, что не знает о нём почти ничего! Ни единого раза не попытался он представить себе, каким был Дамблдор в детстве или в юности. Его всегда преследовало ощущение, что «профессор Дамблдор» словно бы и родился таким, каким Гарри его знал и привык видеть, – почтенным, мудрым старцем, облачённым в причудливую мантию, с гривой серебристых волос и такой же роскошной, длинной бородой… Вообразить его подростком – это казалось столь же странным, как вообразить Гермиону дурой, а разъярённого соплохвоста преисполненным добродушия!
«-…О, Аберфорт – это всего лишь верхушка навозной кучи, – смеётся Скитер. – Особым сходством братья не отличались. Аберфорт не был большим книгочеем и, в отличие от Альбуса, предпочитал разрешать разногласия не разумной беседой, а дуэлью. Было бы, однако, совершенно неверным предполагать, как делали многие, что дружбы между братьями не существовало. Они ладили друг с другом в той мере, в какой это возможно для столь несхожих юношей, вплоть до трагической истории с их младшей сестрой, Ариадной. Но об этом вы прочтёте в моей книге подробнее. Я просто хочу сказать, что, если говорить со всей прямотой, то жить в тени Альбуса для Аберфорта было не самым лёгким испытанием. Неизменное превосходство Альбуса даже для его друзей оборачивалось своего рода травмой, а уж для родного брата оно было тем более неприемлемым…
Но, возвращаясь к вашему вопросу, в своей книге я буду говорить о вещах много худших, чем братец Дамблдора, любивший испытывать заклинания на козлах, худших даже, чем его отец, калечивший маглов. Их делишки Дамблдору скрыть не удалось, так как они оба были осуждены Визенгамотом…»
- Бред какой-то, – хмыкнул Гарри и ожесточённо перевернул страницу, не дочитав ответ Скитер.
Гарри никогда и в голову не приходило самому расспрашивать Дамблдора о его прошлом. Конечно, подобные вопросы представлялись ему, мальчишке, странными и даже дерзкими. Но ведь все же знали о легендарной дуэли Дамблдора и Грин-де-Вальда, а между тем Гарри и не подумал спросить старика о том, на что она походила или о том, как он себя чувствовал, идя на бой с Темнейшим волшебником тех времён, как не спросил и об иных его прославленных достижениях, которые были описаны хотя бы на тех же общеизвестных карточках от «Шоколадных лягушек»… Первое время, Гарри практически боготворил Дамблдора. Он казался ему каким-то нереальным, сотканным из добра и Света! После, к огромному списку «достоинств Альбуса Дамблдора» добавилось непоколебимое и благоговейное уважение и трепет к этому старцу, порой даже мешавшее Гарри связно мыслить в его присутствии. А после подслушанного им разговора директора с Северусом Снеггом, Гарри и вовсе не хотелось ничего знать. Тогда он был уверен, что узнал об этом человеке достаточно. Достаточно для того, чтобы осудить его и сделать вывод, что они с Дамблдором, на самом деле, никогда не были по-настоящему близки... Дамблдор мог улыбаться, мог располагать к себе людей, но никогда и никому не доверял до конца. Пожалуй, после всех заявлений директора о преданности их общему делу профессора Снегга, Гарри уже и сам начал верить, что именно Снегг мог быть тем единственным исключением. Тем единственным человеком, которого Альбус Дамблдор подпустил к себе ближе всех остальных. Однако он же и стал его роковой ошибкой впоследствии… Пожалуй, Гарри чувствовал, что упустил свой собственный шанс сблизиться с Дамблдором и попробовать расспросить или разговорить его, когда между ними состоялся серьёзный разговор в Больничном крыле. Но тогда он был настолько раздавлен брошенными ему в лицо словами Малфоя, что ни о чём подобном даже не помышлял. Хотя отчётливо почувствовал, когда голос Великого Альбуса Дамблдора по-особенному дрогнул, при молётном и как бы случайном упоминании кого-то из своего прошлого, но расспросить директора о большем, если тот сам не желал добровольно продолжать эту тему, Гарри казалось просто верхом наглости, которой не нашлось в нём, даже при отсутствии утончённого воспитания. Ему хватило такта промолчать… Или же – как казалось сейчас – не хватило мозгов требовать любых ответов за все предыдущие годы сплошного обмана и лжи самого Дамблдора «во имя общего блага». Но, так или иначе, Гарри промолчал… И даже, если Дамблдор и пытался после сам намекнуть на какие-либо трепетные моменты из своего прошлого, Гарри пропускал их мимо ушей, больше думая о том, как уберечь Драко… Нет, конечно, они с профессором Дамблдором всегда разговаривали. Но в основном о Гарри – о его прошлом, настоящем, будущем, о планах Гарри… И теперь Поттеру начинало казаться, что, несмотря на всю опасность и ненадёжность его будущего, он упустил ту невосполнимую, призрачную возможность наверстать упущенное, ни разу не попросив Дамблдора побольше рассказать о себе – даже при том, что на единственный личный вопрос, на который у него хватило мужества задать этому мудрому старцу, Дамблдор (как всегда подозревал Гарри) всё равно умудрился дать далеко не самый искренний ответ... «Что Вы видите, когда смотрите в волшебное зеркало «Еиналеж»?» – спросил он тогда, давным-давно ещё на первом курсе. А Дамблдор, поразмыслив, ему с восторженной улыбкой ответил: «Я?! Я вижу себя, держащего в руке пару толстых шерстяных носков! А вокруг меня простираются равнины мармеладных долек и карамельного ириса, и самое приятное: при этом я точно знаю, что однажды, съев всё это, я не лишусь своих оставшихся зубов!» Гарри моргнул, вырываясь из воспоминаний, и опять сосредоточился на статье.