Самбистки (две мои акселератки, под метр восемьдесят каждая) дали мне тетрадь, в которой стихи, песни с фотографиями популярных певцов, вопросы, на которые каждый может ответить. Листала без особого интереса: стихи, прямо скажем, не лучшие, какое-то жуткое прозаическое произведение с безумной любовью, смертью от молнии и клятвой в вечной любви на могиле. Неинтересные вопросы: любимый цвет, еда, с кем дружишь. Глупые шутки:
- Что ты больше всего любишь?
- Халву и Очки-дурачки.
И вдруг:
- Что для тебя самое страшное?
- Быть некрасивой и понимать это.
Может быть, не самое страшное, но смириться с этим нелегко. У меня иногда получается. Догадываюсь, кто написал: Чебурашка. А уши у неё совсем не большие, и потом она такая милая и добрая. Дала бы ей прочитать «Некрасивую девочку» Заболоцкого, но тогда она подумает, что и я считаю её дурнушкой.
С большим трудом уговорила своих пойти на костёр. Разжигала его сама, (Нинка хандрит в изоляторе), только Стриженый помогал. Дров, правда, наносили, конечно же, из уважения к нему. Опять пыталась завести с ними общий разговор, чтобы хоть тень их желаний уловить. Бесполезно: видик, телик, компьютер. Петь не захотели. Устав смотреть на их скучающие физиономии, решила вести их обратно в лагерь и… передумала. Мне, в конце концов, хотелось сидеть у костра. И петь хотелось. Спектакль одна не сделаю, КВН сама с собой не проведу, но петь-то я могу. Даже без Нинки. И я запела «Изгиб гитары». Ловила насмешливые взгляды, сбивалась, а потом увлеклась. Спела одну и, начав вторую, заметила, что карты оставили. Потом спели девочки. Вслух пожалела, что не взяла гитару. Самбистки сорвались с места, бросив на ходу, что принесут. Я решила пойти за ними: всё-таки уже начинало темнеть, мало ли что.… Не успела я сделать и десяти шагов, как из кустов выскочили мои спортсменки и юркнули мне за спину, а передо мной возникла огромная чёрная овчарка, так похожая на ту, что сильно искусала меня в детстве. Не понимаю, как я не умерла, да ещё и сделала шаг ей навстречу. Собака остановилась и удивлённо смотрела на меня - видно, чувствовала, что во мне творится. И не могла понять: боится, а не убегает. Она так и не успела разобраться: появилась хозяйка…
Сильно опоздали к отбою: всё упрашивали спеть самую последнюю. Когда возвращались в лагерь, попросила детей не шуметь и быстро улечься, чтобы начальник не заметил опоздания. Они послушались.
Пошла проведать Нинку и узнала, что она сбежала, оставив мне записку: «Прости, подруга, что бросаю тебя, но я больше не могу! К чёрту деток! И лагерь к чёрту, и практику, и пединститут».
Прочитала и разнылась: вспомнила и своё прозвище и собаку. Правда, недолго, нужно было готовиться к КВНу: они согласились сыграть со вторым отрядом. Откладывать это нельзя: передумать им ничего не стоит. А завтра ещё и за Нинкой ехать придётся.
Нинка дала уговорить себя вернуться, но попросилась ещё денёк побыть дома. Дали сменного вожатого. Он проспал целый день, а при отбое, когда я была во втором отряде по поводу КВНа, так наорал на моих самбисток, что они были в слезах, и посмел ударить Марусю. С трудом сдерживаясь, прошипела, чтобы он к моему отряду и на пушечный выстрел не подходил.
Девочки перед сном попросили что-нибудь рассказать. Читала им Пушкина, Цветаеву и Тютчева. Так хорошо слушали.
Наши в КВН проиграли, расстроились страшно, я - тоже. А Нинке хоть бы хны, ни о чём, кроме своего физрука, думать не может: у них любовь. Я в сердцах нахамила Антону, вожатому второго отряда. Потом, правда, извинилась, и он всё понял. Я знала, что Антон меня поймёт: он такой, он…. Нет, не буду о нём писать, и думать не буду: я обещала себе. Мало кто кому нравится. «Всяк сверчок знай свой шесток».
Сегодня был родительский день и наше дежурство по лагерю. Меня часто вызывали к проходной. И я видела малышей, проторчавших там целый день и так и не дождавшихся родителей, Чумазого, лежащего ничком на своей кровати, а потом его крепко выпившую мать. И я слышала, как просились домой, потому что вожатая «бьётся и щипается» и не пускает с концерта в туалет, что «фашист» (тот самый подменный вожатый) заставляет приседать по сто раз. А ещё мне пришлось бежать на станцию, и я успела вывести из электрички мальчишку, который вырывался, кусаясь и царапаясь, и кричал, что всё равно убежит, потому что мама в больнице, а ему вожатая сказала, что мама туда из-за него попала, что это он её своим поведением довел.
Временами так хотелось сделать, как делают страусы: засунуть голову в песок и ничего этого не видеть и не слышать.
После отбоя стирала Чумазому свитер и думала, хоть бы он успел высохнуть до утра.
Антон после планёрки ни с того ни с сего разговорился со мной о детях. Было так интересно его слушать. А когда увидели, что отряды без нас двинулись на зарядку, он спросил, почему я не бываю на дискотеке. Соврала, что не очень люблю танцевать, а потом целый день ходила с глупой улыбкой и никак не могла дождаться вечера.
На дискотеке Тоша пригласил меня три раза, а после отбоя мы с Нинкой были у него на дне рождения. Я очень много играла на гитаре и пела, а один раз поймала такой Тошин взгляд, что…. Неужели это со мной происходит?
Лягушки у нас перевелись, и Нинка опять спит на кровати. Стриженому одна из самбисток, выражая свою любовь, перебила нос шахматной королевой. Начальник, узнав, что наши рисуют на стенах палаты, аж поперхнулся, но, увидев Матроскина, Шарика и других из Простоквашина, в первый раз нас с Нинкой похвалил. Хотя мы тут и ни при чём, а всё равно было приятно.
Нам с Нинкой на полдник досталось по апельсину. Ничего, что они были совсем крошечные и немного с гнильцой, главное, что нам их оставили. Это, блин, так классно. Надо как-то отучаться от этих «блин» и «типа», а то меня бабушка и мама из дома выгонят.
Сегодня забрали наших самбисток. Они разревелись, и Нинка, конечно, тоже. А я убежала к себе в комнату, потому что, когда я плачу, у меня такой вид.… До конца смены всего четыре дня.
Антон закрыл блокнот. Когда-то давно он принял его за свой, а, обнаружив ошибку, не вернул. Он и сейчас ощутил чувство вины, оттого что прочитал не для него написанное. После той смены, о которой писала Аля, они с ней в следующем году поработали на одном отряде. Отряд подобрался, как редко бывает: дружный, с чудными, заводными и талантливыми ребятами. Смена пролетела, как один день. Он тогда не знал, что она для него последняя, что лагерь окажется в другой стране, и ездить туда станет слишком сложно. Потом они с Алей довольно долго переписывались. Когда она вдруг перестала ему писать, он даже обрадовался: встретила кого-то, стало не до него. Вначале ему очень хотелось узнать о ней, но он не стал этого делать, да и нелегко это было. А позже, перечитывая дневник, или просто вспоминая Алю, ему становилось тоскливо.