А дальше было еще интереснее… Девочка вдруг крутанулась на месте — и тут же древнегреческий хитончик превратился в докторский прикид. Затем она надвинула на правый глаз зеркало отоларинголога и повелительно произнесла: «Замерли все!».
Они и замерли, как кролики перед удавом, не в силах ни бежать, ни даже пошевелиться.
— Все, отмерли, — сказала Лилия через некоторое время, и добавила уже для меня: — Все хорошо, папочка. То есть ничего непоправимого или смертельного я у них не нашла. А в остальном ужас-ужас… — Она прижала ладони к вискам и покачала головой. — Присоски надо обрывать, привороты отворачивать, а психосоматику лечить. В таком виде, как сейчас, к употреблению в качестве певцов-сказителей они негодны категорически. Это я тебе говорю как специалист.
Этот обмен мнениями велся вслух на чистейшем русском языке, без всякого понижения голоса, хотя и без крика, так что наши не совсем добровольные гости все прекрасно понимали. И после слов Лилии про присоски, привороты и психосоматику Виктор Цой наконец вышел из ступора, вызванного фантасмагоричностью ситуации. Он провел рукой по волосам, встряхнул головой и, моргнув пару раз, спросил:
— Э-э-э, а что все это значит? Нам сказали, что мы едем на гастроли, а тут вдруг такая встреча…
— Вас и в самом деле пригласили на гастроли, потому что об этом попросили Верные нашего Серегина, происходящие из восемьдесят девятого года, — мягко сказала Птица, — в то время вы были очень популярны, примерно как Высоцкий.
Было заметно, что сравнение с Высоцким Цою польстило, в его узких глазах даже блеск какой-то промелькнул. Затем он прищурился и внутренне ощетинился. Нижняя челюсть выдвинулась вперед, брови опустились к переносице.
— И зачем тогда… было все это? — спросил он, мотнув головой.
— А затем, что я никогда и никого не подпущу к своим людям, если не буду уверен, что это совершенно безопасно и для вас, и для них, — ответил я, осаживая нахала. — Там, в моем родном будущем, память о тебе осталась самая противоречивая, а потому, прежде чем принять окончательное решение, я должен был посмотреть на тебя и твоих людей собственными глазами. Все остальное про себя ты слышал сам: результат вполне положительный, но требуются профилактические корректировки, а после них магическая инициация, чтобы ты мог использовать свой талант полностью, а не частично. Но это уже отдельная история.
И тут Цой неожиданно улыбнулся, и улыбка мгновенно преобразила его. Он весь будто бы потеплел, залучился. Снова провел рукой по волосам и сказал:
— А сравнение с оголенным нервом мне понравилось… Однако все остальное для меня звучало как безумная абракадабра, в которой фантастика перемешана с мистикой. Подумать только — это у меня-то магический талант…
— У тебя, у тебя, — добродушно подтвердила Лилия; теперь на ее носу красовались огромные очки, и она смотрела на Цоя поверх стекол. — От этого и оголенный нерв, и все прочее. А иначе ты был бы как какой-нибудь Юрий Антонов: лабал бы на гитаре, пел слащавые песенки и был бы счастлив. Тем, у кого нет таланта, а имеется только ремесленное мастерство, обычно от жизни многого и не надо.
— Значит так, Лилия, — сказал я, — забирай всех четверых и веди их в госпиталь. Все должно быть по полной программе, как для почетных гостей, и пусть Дух Города поставит им всем самый подробный обучающий сон на тему того, что и откуда взялось. А завтра, или, в крайнем случае, послезавтра, организуем инициацию, а после нее концерт.
Тысяча сто двадцатый день в мире Содома, полдень, Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Терпения
Цой Виктор Робертович, бунтарь, музыкант, певец, лидер группы «Кино»
Уже сутки я в Тридесятом царстве. Все тут такое необычное и непривычное, что кажется мне, что из темного советского подвала я попал в сказку с Иванушками, Аленушками, серыми волками и коньками-горбунками. Фильм «Чародеи» вспомнился… Да только товарищ Серегин оказался вовсе не похож на Аполлона Сатанеева, как и волшебница разума Анна Сергеевна — на Киру Шемаханскую. Таких, как Сатанеев, бездушных и беспринципных карьеристов, местный властитель, апологет грубой силы, и в то же время поборник честности и справедливости, ненавидит люто, а потому замораживает заклинанием стасиса и ставит безгласное и недвижимое чучело в галерею уродов. Эту коллекцию различных неугодных ему деятелей былых времен я видел своими глазами — она находится неподалеку от моей комнаты. И, конечно, же, был впечатлен.