Я зевнула, не открывая глаз.
— Моя Змейка спит… — тихо произнёс чей-то голос у моего уха.
Я мгновенно вскакиваю — это он, мой брат. Он всегда звал меня «Змейка», особенно если хотел меня подразнить.
— Мы знакомы? — с лёгкой грубостью и сарказмом сказала я, приподнимая бровь.
Он слегка улыбнулся:
— Конечно… ведь ты моя сестрёнка.
— Да неужели… вспомнил. Так у тебя сестра есть? Почему тогда не звонил, не писал? Ладно… видеться мы всё равно бы не смогли, — я быстро перебила, чтобы скрыть смущение.
Он пожимает плечами:
— Ну… Эвелин, ты же знаешь…
— Нет! — резко сказала я, — не знаю.
— Эвелин, — начал он тихо, но с тяжестью в голосе, — ты же понимаешь… мне пришлось. Я командир, я обязан. Мы были в Афганистане, потом в Аргентине, дальше — в Дели…
— Ты же мог хотя бы предупредить… — я чуть смягчилась, слова вырывались с трудом.
— Нет, — сказал он твердо, — моя команда «Альфа». Всё по заданию и маршруту — рандом, как игральная кость: как ляжет, так и будет.
Я замолчала. Не знала, что сказать. Он был прав. Я уже давно не ребёнок… И вместо слов я просто разревелась и бросилась ему на шею.
Он улыбнулся во всё лицо и крепче обнял меня:
— Я скучал, Эвелин.
— Я тоже… — прошептала я и слегка ударила его в бок, пытаясь скрыть слезы.
Мы сели рядом, и я никак не могла отвести взгляд от его тёмно-голубых глаз.
— Ты так похож на папу, — сказала я тихо.
Он на секунду опустил голову, а потом улыбнулся с тем самым смешанным выражением — будто одновременно рад и немного грустен.
— Ещё бы. Ты вся в папу, а я… — он пожал плечами. — Ну, глаза у нас одного цвета. А вот твои — мамины. Такие же идеальные, как и ты, — он подмигнул.
— Да брось, — я фыркнула, — обычные карие глаза.
Он рассмеялся и слегка потрепал меня по волосам:
— Обычные? Ты в зеркало себя давно видела?
— О, как ты догадался? — я начала смеяться, а он в ответ только усмехнулся, и мы оба на мгновение замолчали, глядя друг на друга.
Мы сидели так, и он рассказывал пару вещей про свою работу — конечно, без подробностей, только самые общие моменты.
Я не удержалась и спросила:
— А когда вас опять отправят куда-нибудь?
Он пожал плечами:
— Не знаю… — ответил он просто, но в его голосе чувствовалась усталость и ответственность.
— Ой, ладно тогда, — фыркнула я, вытирая остатки слёз. — Кстати, твоя сестра — герой недели. Я ребёнка спасла.
Он чуть наклонил голову, улыбка стала мягче — такая, какой она была только в детстве, когда он пытался поддерживать меня после плохих снов.
— Не сомневаюсь, — сказал он. — А наш герой вообще спит по ночам? Или она у нас всё-таки чёрная кошка?
Я закатила глаза:
— Вообще-то… я засыпаю под утро. Так что считай, что да.
Он выдохнул, сел ближе ко мне на край койки, локоть почти касался моего колена. Тень его фигуры легла на простыню, и я почувствовала, как внутри всё сжимается.
— Эвелин… — произнёс он мягко.
Я уже знала этот тон.
Предупреждающий.
Заботливый.
Раздражающий.
— Может, всё-таки пойдёшь к психологу?
— Нет, — рубанула я сразу, даже не дав ему договорить. — Я не хочу обсуждать свои проблемы с каким-то чужим человеком.
Он закатил глаза, подался вперёд и… ткнул меня указательным пальцем в лоб.
— Идиотка, — беззлобно сказал он. — Ну как долго это будет продолжаться?
Я пожала плечами, будто мне плевать, хотя внутри что-то болезненно дёрнуло:
— Пока не пройдёт.
Он тихо выдохнул, будто хотел что-то сказать, но передумал.
Пока не пройдёт…
Но оно ведь не проходит.
Не уменьшается.
Не исчезает.
Каждую ночь — всё то же самое: дверь хлопает, свет режет глаза, в доме — шаги, чужие голоса.
Мамино дыхание.
Папин крик.
И я, спрятавшаяся за диваном, задыхающаяся от страха.
С тех пор в мою жизнь вошло это слово — паника. Панические атаки, кошмары, бессонные ночи.
Я не сплю до утра.
Потом резко вырубаюсь, и по этой причине опаздываю всегда, куда бы ни шла.
Но вслух я не сказала ничего.
Он смотрел на меня долго… слишком долго. Будто пытался понять, насколько глубока трещина. Насколько сильно меня ранило прошлое, которое я так отчаянно притворяюсь забыть.
— Эви… — тихо произнес он.
— Не начинай, — прошептала я и натянула на себя одеяло, пока он не увидел, как снова предательски дрожат мои пальцы.
Он вздохнул — долгим, тяжёлым вздохом, в котором смешались и забота, и бессилие.
Потом подсел ближе и обнял меня, осторожно, будто я могла рассыпаться.