Внутри шкафа стало невыносимо тесно. За дверью Карлос продолжал разговор, но я уже не разбирал слов. Всё внимание поглотила она — её близость, её тепло.
Я медленно поднял руку, провёл пальцами по её запястью, заставляя опустить ладонь. Она не отстранилась — лишь замерла, глядя мне в глаза. В её взгляде читалась борьба: то ли с собой, то ли со мной, то ли с тем, что между нами вспыхивало снова и снова.
Мои пальцы скользнули по её предплечью, поднялись к плечу, затем опустились вдоль талии.
Она вздрогнула, но не оттолкнула. Только дыхание стало чаще, прерывистее.
— Эвелин… — прошептал я, касаясь губами её виска.
Она не ответила. Лишь закрыла глаза, сжимая кулаки.
Моя рука скользнула ниже, нашла край юбки, медленно проникла под ткань. Её кожа была горячей, почти обжигающей. Я почувствовал, как она напряглась, попыталась отстраниться, но пространство шкафа не позволяло ей уйти.
— Нет… — сказала она, но голос звучал неуверенно.
— Да, — тихо ответил я, продолжая движение. Мои пальцы нашли кружево белья, скользнули под него. — Твоё тело хочет меня.
Она закусила губу, пытаясь сдержать стон, но я уже чувствовал, насколько она влажная, насколько готова.
— Дерек… — её голос дрогнул.
— Тише, — я прижался к ней ещё ближе, чувствуя, как её ногти впиваются в мою руку. — Иначе он услышит.
Мой палец нащупал её клитор, начал ласкать — медленно, мучительно медленно, заставляя её дрожать. Она попыталась отвернуться, но я удержал её за подбородок, заставил посмотреть мне в глаза.
— Ты такая мокрая, Эвелин, — прошептал я, ускоряя ритм. — Даже не пытайся отрицать.
Её дыхание стало прерывистым, почти всхлипывающим. Она пыталась держаться, пыталась сохранить хоть каплю самоконтроля, но каждое моё прикосновение разрушало её оборону.
За дверью Карлос замолчал на мгновение — будто прислушался. Мы оба замерли, затаив дыхание. Но через секунду он продолжил разговор, и я снова расслабился, возвращаясь к тому, что начал.
Мой палец погрузился в неё — глубоко, уверенно. Она вскрикнула, но я тут же накрыл её рот ладонью, заглушая звук.
— Тише, — повторил я, чувствуя, как волна возбуждения накрывает меня.
Она попыталась что‑то сказать, но вместо слов вырвался лишь стон. Её тело содрогнулось, поддаваясь моим движениям, а пальцы судорожно вцепились в мою рубашку.
Я ускорил ритм, наслаждаясь ее стонами, чувствуя, как она напрягается, как приближается к краю. Её дыхание стало прерывистым, почти всхлипывающим, а ногти всё сильнее впивались в мою кожу.
— Дерек… — снова прошептала она, и в этом звуке было всё: и протест, и желание.
— Я знаю, — ответил я, целуя её шею. — Я тоже.
И прежде чем она успела что‑то ответить, я снова накрыл её губы своими, углубляя поцелуй, чувствуя, как её тело отвечает на каждое моё движение. Время словно остановилось — остались только она, я и этот миг, полный запретной страсти.
Внезапно голос Карлоса стал громче. Он будто приблизился к двери шкафа.
— Дерек знает? — спросил он у отца.
Эвелин напряглась, её пальцы сжались на моей рубашке. Я прижал её к себе, стараясь заглушить её прерывистое дыхание. Я ощущал её тепло каждой клеточкой кожи, чувствовал, как она дрожит в моих руках, и это только усиливало желание.
Карлос отошёл. Потом он снова заговорил, но уже издалека, уходя из комнаты.
— Пора уходить, — выдохнула Эвелин, пытаясь отстраниться.
— Ещё минуту, — прошептал я, не желая отпускать её. — Только одну…
Я ощущал, как неохотно она отстраняется, как будто тоже не хочет разрывать эту связь. Внутри всё сопротивлялось расставанию, каждая клеточка жаждала продлить это мгновение.
Она не ответила — лишь прижалась ко мне на мгновение, позволяя себе эту слабость, прежде чем решительно отстраниться и тихо открыть дверцу шкафа.
Она вышла из шкафа и начала поправлять свой парик — движения резкие, нервные, будто каждый взмах руки должен был стереть следы того, что только что произошло.
Всё моё тело ныло, молило, чтобы этот момент продолжался, чтобы мы вернулись в тесную тьму, где не существовало ничего, кроме её дыхания, моего пульса, наших переплетённых рук. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, — попытка вернуть себя в реальность. Но разум всё ещё плавал там, в её тепле, в её прерывистом шёпоте.
Я сделал шаг к ней.
— Эвелин… — голос прозвучал глухо, почти надломленно.
— Нет! — она твёрдо вытянула руки. — Не подходи.
Её глаза — тёмные, напряжённые — не отпускали моего взгляда. В них читалась борьба: то ли с собой, то ли со мной, то ли с тем, что между нами только что вспыхнуло.