- Крот, чего брать будем? - обратилась Ленка к главарю. - 'Тридцать третий', 'Как дам' или 'Три топора'?
Все это были переиначенные названия дешевых советских портвейнов. 'Тридцать третий' - портвейн ? 33. 'Как дам' - азербайджанский 'Агдам'. А 'Три топора' - так в народе называли портвейн ? 777 из-за сходства графики цифры семь с формой топора. Говорили, что все эти портвейны - не крепленое вино, а просто смесь виноградного сока со спиртом. Дрянь, одним словом, бормотуха. Я была склонна этому верить: меня от них всегда мутило.
- А может, сухаря возьмем? - предложила я. Так мы называли белое сухое вино 'Рислинг'. Оно было кислым, зато настоящим. Мы с девчонками всегда делали выбор в его пользу. Тем более, что 'Рислинг' был ненамного дороже портвейна.
- Если не будет бормотухи, возьмем сухаря, - сказал Банан, вставая со скамейки. 'Рислинг' намного уступал крепостью портвейну. А ребята всегда предпочитали пить что покрепче. - Пошли, Красный!
Они скрылись за углом дома. Крот проводил их взглядом и сильно ударил по струнам гитары:
- Ну что, споем?
- Давай, Крот! - придвинулась к нему Ирка Решетникова. Ленка Круглова снова уселась к Перцу на колени. Обола с девчонками на соседней лавочке затихли. - Давай про старушку-маму! Или 'Таганку'!
Крот хорошо играл на гитаре и выразительно пел густым хрипловатым баритоном блатные песни. Знал он их в немереном количестве. Да и не только он. Тогда воровской жаргон и блатные песни звучали повсюду. Иначе и быть не могло. Мы жили в стране, где сталинские репрессии превратили в зэков миллионы людей. В стране, пережившей послевоенный всплеск преступности. Где совсем недавно, в хрущевскую 'оттепель', из тюрем и лагерей освободились сотни тысяч заключенных. И были среди них не только невинно осужденные...
Тюремная субкультура пронизывала всю жизнь СССР.
Крот пел о тяжелой воровской доле, о чести вора, его подвигах, тоске, любви и страданиях. Нам все это очень нравилось.
Он бежал из лагеря в голубые да-али,
Он бежал из лагеря ночи напроле-е-о-от,
Чтобы увидеть Танечку и старушку-ма-а-аму...
Спустя несколько лет я поняла, что большинство текстов блатных песен были откровенно бездарными: примитивными и сентиментальными. Но тогда они производили на всех нас сильное впечатление. Иные девчонки, слушая особо слезливые баллады Крота, всхлипывали. Наиболее известные песни за ним начинала подтягивать вся компания. А 'Таганку' мы орали так, что в окрестных домах дрожали стекла. Из окон высовывались жильцы:
- Хулиганье! Сейчас милицию вызовем!
Мы переругивались с ними и пели до тех пор, пока во дворе не показывался милицейский 'козлик'. Тогда наш хоровой коллектив в срочном порядке разбегался во все стороны!
Но сильно шумели мы редко. Только тогда, когда выдавался совсем уж тоскливый вечер и денег на вино наскрести не удавалось. Сегодня же все было в порядке: ждали Банана и Красного - с добычей. Поэтому Крот не поддался на уговоры Ленки Кругловой: 'Таганку' петь не стал.
Ритмично ударяя по струнам и чеканя слова, он придал голосу характерной хрипотцы:
- Мне нельзя на волю - не имею права, -
Можно лишь - от двери до стены...
Это была песня Владимира Высоцкого. Она в исполнении Крота звучала редко, но нравилась мне больше остальных. Теперь я этому не удивляюсь. Высоцкий оказал уголовному миру неоценимую услугу: ярко, зримо, значимо выразил то, о чем невнятно пытались пропеть бесталанные тюремные барды.
Я присела на лавочку возле Оболы. Маленькая Лялька тут же слезла с качелей и пристроилась рядом. Я посадила ее на колени. Девочка хлюпнула красным от холода носиком-кнопкой и прижалась ко мне.
Лялька была абсолютно заброшенным существом лет семи-восьми от роду. Росла она без отца, жила с матерью-пьяницей. У Ляльки был только один комплект одежды: потрепанная и нестираная школьная форма, грязноватое пальтецо и видавшие виды детские ботинки. Конечно, с таким заморышем никто из сверстниц дружить не хотел. Да и родители не разрешали им играть с дочерью алкоголички. После школы Лялька слонялась по дворам одна, а вечерами торчала на Лисе. Наши девчонки ее привечали, угощали конфетами. Домой она приходила только переночевать. Побывав у нее в гостях, я поняла, в чем дело.
Как-то она затащила меня в свое жилище. Я тогда чуть в обморок не упала от неожиданности. Такого и в страшных снах не увидишь! Однокомнатная квартира, в которой жили Лялька и ее мать, сгорела. То есть во время пожара выгорела изнутри дотла. Я оказалась посреди мрачной пещеры: черные голые стены с обрывками проводки, над головой - покрытый сажей потолок, под ногами - головешки обугленных паркетных плашек. Посреди комнаты стоял круглый стол. На нем валялись пустые консервные банки из-под кильки в томате и засохшие куски хлеба. В углах комнаты на полу лежали грязные матрасы. На них, видимо, Лялька с матерью и спали...
- Ну, как дела? - спросила я, поглаживая ее по жиденьким светлым волосикам.
- Вчера дядя Жора мамку побил. У нее теперь фингал под глазом, - пожаловалась Лялька. Жора был одним из сожителей ее матери. - А еще один грузин на Палашах мне подзатыльник дал...
'Палашами' называли колхозный рынок, что располагался недалеко от Патриарших прудов, в Большом Палашевском переулке. Вечно голодная Лялька приворовывала на нем: таскала с лотков чернослив и орехи. Я нащупала в кармане единственный оставшийся там рубль и отдала его Ляльке:
- Не воруй у грузин. Купи себе орехов.
Лялька заулыбалась, благодарно сморщила носик и крепко обняла меня за шею.
- Ага, не ждали! А вот и мы! - раздался из-за кустов веселый ор Банана. Он выскочил к песочнице, победно тряся над головой двумя бутылками портвейна 'Агдам'. За ним появился Красный, прижимая к груди еще три. Быстро они обернулись!
- Девки, кто из горла не будет, вон, на кусте стакан висит! - сказал оживившийся Крот. И достал из кармана нож, чтобы срезать с бутылок плотные пластмассовые пробки.
И тут, как из-под земли, на площадке возник Афоня. Я сняла Ляльку с колен и зачем-то встала. Сунула в рот сигарету. Махнула ему рукой:
- Привет!
Я была в него тайно влюблена. Девичье сердце покорил обаятельный черноглазый цыган. Ему было тридцать пять лет, но выглядел он как юноша. Стройный и гибкий, курчавый, с вечным румянцем на смуглых высоких скулах и яркими чувственными губами - Афоня был красив. А еще, так же, как и Крот, отлично играл на гитаре и пел. Но исполнял не только 'блатняк'. Порой он выступал совершенно неожиданно. Задумывался, опускал голову, пальцы его осторожно перебирали струны. Звучал красивый перебор, и Афоня начинал исполнять одну из песен Булата Окуджавы.
Заезжий музыкант целуется с трубою.
Пассажи по утрам так просто, ни о чем...
Он любит не тебя, опомнись, Бог с тобою!..
Именно Афоня открыл для меня авторскую песню. Душевность, мягкая лиричность, красота слога, тонкий юмор или глубокая мысль - в ней я нашла все то, что неосознанно ждала от 'блатняка' Крота. Через несколько лет я увлекусь авторскими песнями всерьез. Но пока увлекалась Афоней - он так здорово их исполнял!
Позже я поняла: все то, о чем словами Окуджавы пел Афоня, не имело к нему никакого отношения. Его цыганская натура тянулась к эстетике высокой поэзии, благородных мыслей и чувств. Но не более. Афоня мало о чем задумывался, а душа его дремала.
Он был алкоголиком. Нигде не работал и целыми днями ошивался по округе в поисках спиртного. С ребятами он держался на равных, как говорится, 'не выделывался'. Его любили за веселый нрав и умение играть на гитаре, принимали и угощали вином в любой компании - и на Лисе, и на Полярниках, и у Воров. Но этого ему было мало. И тогда он стоял с местными пьяницами у магазина 'Вина-воды' на Герцена или распивал водку в подворотнях на троих. Он никогда сильно не напивался. Но постоянно находился под хмельком. Как ему удавалось при таком образе жизни сохранять внешнюю привлекательность, веселую беспечность и цыганское обаяние - одному Богу известно!