За окном пахло дождём. Я люблю этот запах. Он напоминает, что где-то, может быть, всё ещё живы настоящие чувства.
И как всегда… всё началось с дождя и тишины…
Мелкий дождь тихо стучал по крыше, когда я вновь пробудилась — против воли, вопреки надежде. Вчера мне так хотелось забыться, раствориться в этом сне, что мог бы стать последним…
Глаза налились свинцовой тяжестью — словно ночь не ушла, а лишь сгустилась в тугой, чёрный узел под глазами. Из-под одеяла, ещё хранившего призрачное тепло, тянуло сырой прохладой, а в углу комнаты монотонно отсчитывали секунды неутомимые часы.
Медленно разомкнув веки я уставилась в потолок. Все тот же. С паутиной в углах, что за годы превратилась в декоративный узор, с облупившейся краской над потускневшим постером — молчаливым свидетелем её бессонниц.
Рядом лежал дневник — раскрытый настежь, будто приглашая чужие взгляды в потаенные закоулки моей измученной души. Но что увидят они? Лишь блеклые обрывки правды. Вечная любовь. Смерть. Хоть эта честность — эта исповедь для меня одной.
Неспешно поднялась с кровати. Холодными кончики пальцев скользнули по помятой простыне, затем перебравшись к кнопкам музыкального центра, он с тихим согласием принял кассету. В комнате поплыли знакомые аккорды «The Cure» — казалось, сама мелодия осторожно отгоняла тьму, вытесняя чёрные мысли, что роились в голове, словно стая нетопырей.
Сделав глубокий вдох, подошла к окну. За серым стеклом — плотный молочный туман, неосторожные капли, ползущие по стеклу. Холод просачивался сквозь раму, окутывая всё вокруг ледяным дыханием. А внизу — Багровая улица. Пустынная. Высохшие листья метались по мостовой, цепляясь за трещины в асфальте, будто искали свой последний уголок в этом потерянном мире, который казался размытым — не настоящим.
После прохладного душа, смывающего с кожи остатки сна, я облачилась в любимое платье — черное, с кружевами. Перед потрескавшимся зеркалом. Тонкой кистью бережно подвела глаза — экономно, аккуратно, чтобы драгоценной косметики хватило надолго. Тушь ложилась аккуратно, словно запечатывая взгляд, чтобы он не выдал лишнего. Тёмно-винный оттенок помады лег слегка небрежно, растушёванный по губам. Тёмные волны распущенных волос обрамляли лицо.
Осталось лишь собрать самое необходимое — потрёпанный блокнот с вырванными страницами — которые уже давно стали частью меня. И можно было исчезнуть, раствориться в предрассветном тумане, как призрак, который так и не смог стать чем-то большим.
Кухня встретила меня горьковатым запахом пережаренного кофе и подгоревшей яичницы. В доме Дарктайдов утренние церемонии считались бессмысленной тратой времени. Без слов опустилась на стул рядом с отцом, погружённым в чтение чудом уцелевшей газеты, в то время как мать в это время со скрежетом отдирала от чугунной сковороды пригоревшие яйца.
— Скоро и нас сошлют в негодность. — тревожно пробормотал отец. — Уголь тоже больше не в цене… Как и рабочий класс.
— Опять с этим своим лицом... — мать бросила через плечо, не отрываясь от сковороды.
— С каким? — Кристин плавно подняла чашку, ощущая, как фарфор давит на кончики пальцев.
Газета в руках отца едва шевельнулась, расправляя смятые страницы.
— Будто сажей измазалась, — прорычал он, не отрывая взгляда от новостей. — Ты не на похороны собираешься.
— Разве? — её голос раскололся лёгким морозным звоном, будто льдинка, упавшая в стакан. Губы коснулись края чашки — кофе горчил, как и всегда.
Не став дожидаться почерневшего завтрака с кусочками сковороды. Сделала последний глоток — кофе густой, как этот дом, как эти стены, которые давно перестали быть убежищем. Кружевной зонт — в левую руку. Плеер — в сумку. Дверь закрылась, с негромким щелчком.
На пороге я замерла, предвкушая очередной день в Ноксборне…
Ноги аккуратно несли по Багровой — той самой улице, где вывески гаснут с рассветом, а кирпичные стены сочатся вековой сыростью, будто слезами самого города.
Ветер гнал по улицам бледно-жёлтые листья — лёгкие, как обрывки старой бумаги они шуршали под ногами.
Кружевной зонт едва прикрывал от капель, передавая их лёгкую дрожь в пальцы — словно город пытался до меня дотронуться, но всё не решался. Каблуки скользили по зеркальной плёнке асфальта, оставляя следы, которые тут же стирались.