Некоторым девчонкам всегда было плевать на то, кто я — и в этом, пожалуй, было их единственное достоинство.
Они не пялились, не шептались за спиной — просто игнорировали, как пустое место. Уткнувшись в свои блестящие косметички, они каждые пять минут что-то подправляли в своих лицах: то наносили слой пудры, словно штукатурку, то мазали губы новым оттенком — всегда слишком ярким, всегда кричаще-неуместным.
Мои каблуки хлюпали по мокрому полу, словно подавленные всхлипы. Я прижимала книги к груди так сильно, что корешок одного из учебников впивался в ребра — тупая, но знакомая боль. Они были моим щитом — не от чужих взглядов, а от самой себя. Пока я цеплялась за них, мне не нужно было поднимать глаза. Не нужно было видеть этих лиц, этих улыбок, этого мира, в котором я была лишь тенью на стене.
Главное — идти.
Не останавливаться.
Не дать им понять, что их смех режет, как бумага по коже.
⠀
Я подошла к своему шкафчику, привычным движением проводя пальцами по царапинам и надписям. Они покрывали металлическую поверхность, как шрамы — глупые, бессмысленные. Я знала, что даже если стереть их сегодня, завтра появятся новые. Так было всегда.
Дверца со скрипом поддалась, открыв пустоту внутри. Там лежало немного вещей, будто случайно забытых: пара потрепанных учебников, старая кассета с почти стершейся надписью, да миниатюрный постер. Убрала в него свой промокший зонт и взяла пару книг по философии.
⠀
Я пробиралась сквозь шумный коридор, прижимаясь к стене, когда краем глаза заметила знакомый силуэт. Винсент Грейвз. Он двигался в потоке студентов, но казалось, будто существует в ином измерении - его потёртый плащ и дырявая шляпа с заплатками выглядели призрачным пятном среди ярких красок окружающих.
Он шёл плавной походкой, почти бесшумной. Его лицо скрывала тень от полей шляпы, только острый подбородок иногда выхватывало тусклое освещение коридора. Никто не поворачивался вслед, никто не замечал этого странного человека, растворяющегося в толпе, но при этом совершенно не принадлежащего ей.
Когда он поравнялся со мной, между нами оставалось меньше метра. Я почувствовала, как замерла на месте, будто кто-то окликнул меня. Но Винсент прошёл мимо, не замедлив шага, не подняв головы. Только край его плаща слегка колыхнулся, почти коснувшись моей руки.
Он исчез в толпе, оставив после себя лёгкий запах старой бумаги и чего-то ещё - возможно, осеннего дождя. Я стояла, не в силах пошевелиться, с странным ощущением, будто только что увидела призрак. Или, может быть, единственного реального человека в этом мире теней.
Где-то на лестничной площадке гремела драка — глухие удары, сдавленное ругательство, хриплый смех. Они спорили, толкались, доказывали что-то друг другу с идиотским упоением.
Я свернула в узкий коридор, где свет ламп едва пробивался сквозь слой пыли. Это крыло словно застряло во времени — полузаброшенное, полупризнанное, оно существовало где-то на границе между официальной университетской жизнью и забвением. Его не отмечали на картах кампуса, будто стыдливо пряча от посторонних глаз.
Здесь царила особая тишина — не пугающая, а почти уютная. Она пахла старыми книгами, оставленными на полках десятилетия назад, и пылью. В этом забытом уголке не было ни спешащих на лекции студентов, ни важных преподавателей — только покой, который я так искала.
Прислонившись к прохладной стене, я наконец выдохнула. Воздух, который не получалось вдохнуть полной грудью с самого утра, теперь медленно наполнял лёгкие, снимая напряжение с плеч.
Я выдернула наушники из ушей — они горели от боли. Ещё немного, и из слуховых проходов сочилась бы кровь, густая и тёмная, как та музыка, что только что оглушала меня.
Теперь настала тишина.
Небольшой кабинет философии встретил меня знакомым полумраком. На потолке змеилась трещина — давняя, застывшая в своем росте, как и все здесь. Подоконники покрывал ровный слой пыли, будто время здесь оседало медленнее. Доска, посеревшая от меловой пыли, неохотно принимала следы маркера, стирая их при каждом неосторожном движении.
Моё место у стены, возле окна с мутными стеклами, сквозь которые едва угадывалось небо, стало мне убежищем. Я опустилась на стул, ощущая, как напряжение постепенно покидает плечи. Книги легли на стол ровно, ручка заняла привычное место между пальцев.
Тишина. Настоящая, глубокая. Впервые за этот бесконечный день я могла просто сидеть и не убегать. Здесь, ненависть к миру не нужно было прятать за натянутой улыбкой. Сомнения в любви, красоте, самой истине не вызывали недоуменных взглядов.