Мимо пронеслись мальчишки — совсем юные, но уже успевшие научиться жестокости. Они бросали в её сторону грязные слова, кричали что-то про «падшую» и «уродку», хотя едва ли понимали смысл этих оскорблений. Через мгновение они уже прятались за углом, украдкой наблюдая, как она отреагирует.
Но Кристин даже не дрогнула. Для неё это было привычным ритуалом — каждый выход из комнаты превращался в испытание, где она должна была безмолвно впитывать этот яд, каплю за каплей отравляющий её существование.
Наконец, поднимаясь по обледенелым ступеням своего обителя, она слышала, как битое стекло хрустит под её матовыми каблуками. Стены дома были испещрены надписями - старые банки с краской оставили после себя молитвы-проклятия: "Уйди", "Исчезни", с требованиями покинуть этот мир существующий не для неё, и не нести против их бога колючий венец, своим дьявольским, таким противоестественным видом. Но Кристин уже давно смирилась - эта душевная грязь окружающего мира больше не могла ранить её.
У двери валялась разбросанная почта - соседи в очередной раз не удержались от соблазна потрогать чужое, даже если это всего лишь ничего не значащие бумажки. Кристин молча собрала клочки когда-то бывшие письмами, её пальцы скользнули по помятым страницам, прежде чем отправить их в переполненный мусорный бак, где они присоединились к другим отбросам этого бессмысленного дня.
Поскорее скрывшись с улицы, она переступила порог и, прислонившись спиной к двери, медленно сползла вниз, словно тень, лишенная сил. Холодный паркет встретил ее колени, а в доме воцарилась... тишина. Та самая густая, всепоглощающая тишина, которая звенит в ушах громче любых слов.
Покой…
Полное, неестественное молчание своего дома казалось для Кристин роскошью — наконец-то она умерла для их предвзятых суждений. Железная дверь, как надежный саркофаг, отделила ее от внешнего мира с его кривыми усмешками и небрежно брошенными оскорблениями. Теперь только холодное молчание стен будет свидетелем ее существования.
Дом встретил Кристин пустотой - родителей не было. Гарольд Дарктайд, её отец, дни напролет проводил в угольных шахтах, своей усталостью покупая семейное благополучие. Мать, Марлин Дарктайд, учительница старшей школы Ноксборна, фанатично пыталась привить подросткам сострадание к миру. Ирония заключалась в том, что вся её нежность доставалась чужим детям - вечно бунтующим панкам и беспечным хиппи, в то время как родная дочь оставалась эмоциональной сиротой в собственном доме.
Кристин росла в странной любовной депривации - родители, боясь нарушить её самоидентификацию, сознательно лишали дочь тепла. Девушка должна была сама становиться на ноги, самостоятельно выбирать свою дорогу. Но когда девушка действительно выбрала свой путь, все эти красивые слова испарились, оставив после себя лишь ледяное отчуждение.
Отец недолюбливал и обвинял современную молодёжь в прокрастинации и крайней увлечённостью ко всему, что не касается рабочего труда. Мать же, видела в дочери только дитя, что запуталось в пелене юношеского максимализма, считая её влечение древней культурой лишь ребячеством. Так, под маской заботы о самостоятельности, они обрекли её на одиночество.
Наконец отдышавшись от постоянного сдерживания своих эмоций, она сняла каблуки и начала подниматься по лестнице. Вдруг её взгляд наткнулся на пожелтевшую фотографию — молодые и такие счастливые родители, а по середине незнакомая девочка… Эта маленькая Кристин, с беззаботным детским смехом в глазах, еще не знала ни холодной глубины взрослого взгляда, ни той эмоциональной пустоты, что теперь поселилась в ее душе. Казалось, смотрят на нее два разных человека - разделенные годами молчаливого отчуждения.
Достав из сумки ножницы, замерла, всматриваясь в эти улыбки - такие искренние и такие далекие. Минуты тянулись, пока лезвие не прочертило четкую линию, навсегда отделив детское лицо от семейного снимка. Оставшийся портрет она водворила на место - теперь в идеальной семье зияла дыра в форме потерянного детства.