«Пускай теперь всё будет по-настоящему…без неё…»
Чтобы окончательно избавиться от гнетущего чувства, Кристин поднесла вырезанный фрагмент к синим языкам газовой плиты. Она наблюдала, как пламя медленно пожирает детскую улыбку - сначала чернеют края, затем огонь добирается до глаз, пока от прошлого не остается лишь горстка пепла, которую она смахнула ладонью. Навсегда распрощалась с последним пеплом её детства.
— Прощай... жалкая копия...
Тогда она мельком заметила в окне знакомую фигуру в потрёпанном плаще из секонд хенда и неторопливой, слегка пританцовывающей походке.
«Винсент… Грейвз…»
Глава 2. Охотник
Он шёл медленно, будто двигался не по улицам давно сгнившего города, пропитанным мучительной тишиной и давящей атмосферой. Каждый шаг он отмерял с осторожностью, словно ступал по узкому карнизу — одно неловкое движение, и хрупкая реальность могла рухнуть. Томные взгляды из окон пронизывали любого, кто осмеливался пройти здесь, внимательно фиксируя малейшее происшествие.
Но его не пугали ни их взгляды, ни мрачная история этого города — того самого, где двадцать лет назад разыгралось кровавое побоище, вошедшее в летописи под названием «Багровая ночь Ноксборна».
Мир давно казался Винсенту душной декорацией – прогнившей, но всё ещё держащейся на хлипких гвоздях условностей. Он не верил в этот город. Не верил в его серые коробки домов, в натянутые улыбки прохожих, в кричащие витрины с навязчивыми акциями. Но стоило ему ступить на Багровую улицу, как перед ним раскрывался подлинный мир – отвратительный в своей неприкрытости, безразличный и честный.
Винсент Грейвз любил безмолвную тишину и крики вампиров. Почти так же сильно как старинные кантри-песни, когда-то записанные на плёнку его отца. Теперь он мысленно прокручивал их снова и снова, хотя сама плёнка давно истлела от частого прослушивания. Сквозь шумы и пропуски всё ещё проступали знакомые ноты, и этого хватало – ведь чистейший звук жил не в динамиках, а в его памяти, где бархатные голоса звучали безупречно.
Уличная шпана жила по своим законам - этим оборвышам, не знавшим родительской ласки, было позволено всё. Их озорные выходки напоминали Винсенту его собственную юность, когда он наконец понял, что жизнь - отнюдь не прогулка по цветущему саду. «Мужчина должен работать руками» - отец вбивал это в него ежедневно, заставляя с малых лет познавать тяжесть физического труда. Теперь же Винсент лишь усмехается от ироничности жизни, наблюдая, как некогда гордый пролетариат оказался на обочине жизни вместе с рухнувшими традиционными отраслями.
Все эти разукрашенные модники не удостаивались даже мимолётной мысли — он не тратил на них ни капли внимания. Он жил потом и кровью, выжигая из себя всю ту фальшь, которой прикрывались эти субкультурщики, прячущиеся от настоящего дела. Они предпочли укрыться пеленой сладких грёз о будущем — том самом, что строится мозолистыми руками трудящихся, а не их пустыми разглагольствованиями.
Антивоенные лозунги пестрели на каждом углу — кричащие плакаты на домах, наклейки на витринах, листовки, разносимые ветром по всему Ноксборну. «Сложите оружие!» — вопили они. Но кто-то явно забыл, что настоящая война ещё не сказала своего последнего слова.
Он замер на мгновение — спину пронзил холодный, как лезвие, взгляд… Тяжёлый, пронизывающий душу до основания. Он знал куда смотреть чтобы столкнуться взглядом, это был дом, который успели возненавидеть почти все в этом мрачном городе.
Уголок губ Винсента дрогнул в дерзкой усмешке, когда он через плечо скользнул взглядом по окну, в котором была девушка. В темноте её фигура казалась вырезанной из бархата. Свет изнутри не падал прямо — только контур, силуэт, и неуловимая печаль, струившаяся из её глаз.
Он едва видел её, но будто знал всё…
Не имя он вспомнил, а чувство. Он узнавал это одиночество. Оно было в каждом её движении, в том, как тяжело она стояла — будто мир больше не держал её. Как будто в этом мире для неё не осталось гравитации — только тоска.
Он не испугался её взгляда. Он его принял. В этом взгляде был не зов — а признание. Будто оба знали: тьма не делает нас разными. Она делает нас похожими.
Кристин… Дарктайд, если верить собранной информации. Но для него она была иной.
Лепесток, зажатый между страницами чужого молитвенника.
Чернила, которыми кто-то пытался воскресить готику — но писал на забытом языке.
Он понимал лишь одно — эта душа была поражена болезнью, что страшнее любой чумы. Недугом, который не выжечь каленым железом, не изгнать молитвами. Она пожирала ее изнутри, медленно и методично, оставляя после себя лишь пепел воспоминаний...