Одиночество…
Он не стал задерживать взгляд — лишь чуть сдвинул потрёпанные поля шляпы и шагнул в туман…
Такие, как она.
Такие, как он.
Две параллели, обречённые на вечное расхождение. Две вселенные, заключённые в разных измерениях.
Но финал — один.
И он уже был прописан в звёздах кроваво-красными чернилами.
Среди руин, как забытый страж, стоял последний символ ушедшей эпохи — церковь. Когда-то её стены защищали горожан от коварного дыхания леса. Теперь же двери наглухо заколочены изнутри самими прихожанами, предпочёвшими запереться с тьмой в священном узилище, чем впустить лесной мрак. Они отдали души Тому, кто лишь одолжил им эту хрупкую оболочку на краткий миг...
Винсент никогда не проходил мимо. Даже сейчас, увидев покосившийся крест, он медленно снял шляпу. Его ладони сложились в молитве — не с надеждой, а с ледяной уверенностью в своей правоте. Он чувствовал, как Тот, кто ниспослал ему эту ужасную ношу, наблюдает за ним. И пока в его жилах течёт яд и благодать, он продолжит очищать этот мир от вампирской скверны.
Городской шум растворился в темноте, словно его и не было. Теперь только хруст промерзших веток под сапогами да колючий холод, впивающийся в кожу.
Он шагал в сторону леса — своего леса, где вечно сочится влага, стекая по почерневшим ветвям, где прогнившие остовы послевоенной мебели медленно сливаются с землёй, а птичьи трели звучат как панихида по утраченному времени.
Те немногие, кто осмеливался остаться в этом лесу, нашли здесь же свой конец. Отощавшие старые волки, лишённые добычи, начали охотиться на тех, кто прежде считался вершиной пищевой цепи. Но Винсента — старого доброго Винсента — они обходили стороной. Его запах, пропитанный чем-то древним и звериным, пробуждал в хищниках первобытный ужас. Они помнили. Помнили, чьих кровей был этот человек.
Между черных стволов мелькали их тени, скользящие меж деревьев, уже чуяли скорый пир. Волки ждали, когда этот последний зверь — самый яростный, самый опасный из всех, человек — наконец падёт, чтобы лес мог вздохнуть свободно.
В этом густом лесу, где никогда не тает снег, стояла одинокая хижина — его дом. Полуразрушенные стены, поросшие седым лишайником, были ему роднее любых роскошей.
Этот дом он унаследовал от родителей, чей последний крик так и остался вбитым в почерневшие половицы. Именно здесь когда-то разыгралась та страшная трагедия, что выжгла в юноше всё человеческое, оставив лишь обугленную пустоту...
Лес принял его по-своему — леденящим безмолвием. Здесь не водилось чудес. Только голая правда — неудобная, колючая, порой жестокая, но кристально чистая в своей подлинности.
Для него смерть не была врагом. Она была матерью — терпеливой, холодной, но справедливой. И пока мир карабкался к своим вершинам из стекла и пластика, он уходил вниз — туда, где пахло мхом и мокрой землёй. Где всё начиналось.
«Сила не в жизни, — думал он, раздвигая мокрые ветки, — а в том, чтобы уметь её отпустить. Любовь — не в страсти, а в способности быть рядом, когда всё умирает. А истина... она всегда среди мёртвых. Там, где больше не лгут.»
Он почти достиг дома, когда позади снова вспыхнул образ девушки в окне. Странно, но в её взгляде было нечто близкое. Не испуг, не жалость, не интерес. Боль. Узнанная, отражённая, родственная. Как будто оба были одним и тем же зеркалом, разбитым на две половины.
Он замер на пороге, пальцы сжали скрипучую дверную ручку...
Знакомый запах…
Глубокий вздох…
«Иногда мне и правда чудится, что ты ещё здесь…» — прошептал Винсент.
Тихий голос, доносившийся из глубины хижины. Знакомая мелодия, которую она всегда напевала, расчёсывая свои золотые волосы у окна:
«Ты моё солнышко
Мой единственный солнечный свет
Ты делаешь меня счастливой…»
Сердце Винсента сжалось. Он вошёл, продолжая песню:
— «Когда небо серое
Ты никогда не узнаешь, дорогая
Как сильно я люблю тебя…»
Он осторожно снял свои солнцезащитные очки. В тот же миг силуэт у окна дрогнул, будто от дуновения ветра, и рассыпался пеплом теней.
Он знал.
Знал, что это лишь игра разума — жестокий фокус уставшего сознания. Но разве это меняло суть?
Каждый вечер он приходил сюда. Каждый вечер заново разыгрывал этот немой диалог. Потому что в этом полумраке, между скрипом половиц и запахом старого дерева, она всё ещё отвечала ему. И пусть это были лишь отголоски его собственной памяти — они звучали так, словно настоящее.