Бросив Люциана в снегу, стая ринулась в ночь — крылья рассекали тьму, сливаясь с тенями. Их хохот ещё долго висел в воздухе, будто стая нетопырей-оборотней, терзая его изнутри.
Он лежал, судорожно хватая ртом ледяной воздух, пока эхо их голосов не растворилось вдали.
Но когда последний смешок стих, Люциан поднялся. Не из гордости — из страха. Максимилиан не простил бы даже тени неповиновения. И он поплёлся к замку, пригибаясь к земле, как побитый пёс, вернувшийся к ногам хозяина.
Позднее, в высоких залах родового замка, за нескончаемым мраморным столом всё шло своим чередом.
Беспощадно блестящий чёрный фарфор.
Мёртвенно-бледные лица.
Освещённые дрожащим пламенем свечей.
Ироничные тосты, произносимые с ледяной улыбкой.
Ужин семьи Ди'Амарант...
За дверью кухни раздался властный голос Максимилиана. С лёгким скрипом дверь распахнулась, и он торжественно вкатил в зал массивный поднос. Под безупречно белой шёлковой пеленой угадывались странные, пульсирующие очертания.
— Мои драгоценные... — он снял ткань с подноса театральным взмахом, — Сегодняшний улов поистине безупречен. Настолько свежий, что... — его губы растянулись в улыбке, когда из-под ткани донёсся слабый, прерывистый стон, — он ещё способен молить о пощаде.
На подносе был молодой юноша, едва достигший совершеннолетия, окруженном дымящимся сухим льдом. Его тонкие запястья были перевязаны декоративным шёлковым шнуром, будто это была не жертва, а изысканный подарок. Глаза, широкие от животного ужаса, метались от одного вампирского лица к другому, фиксируя голод в каждом взгляде.
Его тело судорожно дёргалось, но чары Максимилиана превратили отчаянные попытки борьбы в жалкие подрагивания. Рот, искривлённый в беззвучном крике, лишь шевелился, как у рыбы, выброшенной на берег. На щеке блестела единственная слеза - последний дар, который ему было позволено подарить этому миру.
Семья замерла в сладостном предвкушении. Глаза вампиров вспыхивали алым, когда их зрачки сужались от возбуждения. Молодая кровь считалась среди вампиров изысканным деликатесом — нектаром, в котором пульсировала сама жизнь. Её аромат, терпкий и сладковатый, сводил с ума даже самых сдержанных аристократов тьмы.
Отец Людвиг с матерью Лисандрой переглянулись - в этом молчаливом взгляде читалась гордость: их кровавое наследие нашло достойного продолжателя.
Родственники кивали в такт незримой мелодии пира, восхищаясь:
— Какая вы образцовая семья — шептала тётушка, облизывая вилку.
— Идеальное воспитание — бормотал дядюшка, поправляя галстук-бабочку.
— Настоящий джентльмен нового поколения — вздыхали кузины, играя веерами.
Сёстры едва сдерживали истерический смех, их тонкие пальцы впивались в скатерть - только Диана сохраняла ледяное спокойствие, сложив изящные руки на груди. Её полуопущенные веки скрывали презрение к этому балагану.
Она не была любительницей пиршеств и роскоши, хотя не могла от них отказаться. Она родилась под одной луной с Люцианом, они связаны намного сильнее чем с другими, она хоть и старается не наговорить гадостей, но по её замкнутому виду можно было понять что она недовольна.
Владимир с церемонной важностью обходил стол, наполняя хрустальные бокалы. Рубиновая жидкость струилась тонкой нитью, оставляя на стекле кровавые подтёки. «По всем правилам этикета» — лишь каплю на дно, ровно столько, чтобы пробудить аппетит перед главным блюдом. Этот театральный жест был ему дороже самой трапезы.
Люциан сидел, вцепившись пальцами в колени - его ногти оставляли багровые полумесяцы на бледной коже. Взгляд, прикованный к трещине в мраморном полу, словно пытался прожечь в ней путь к бегству. Каждый смех, каждый звон бокалов отдавался в висках пульсирующей болью.
Он был тенью за этим пиршеством - неудачным эскизом, который забыли стереть. Даже младшие кузены ловили дичь лучше него. А Максимилиан... Каждый поклон в его сторону резал Люциана острее серебряного ножа.
Под столом его нога нервно дёргалась в такт чужому веселью. В горле стоял ком - не от голода, а от омерзения. Эта "свежая дичь" наверняка снова пахла страхом и дешёвым парфюмом горничных с грязной Багровой улицы.
Максимилиан с изысканной медлительностью взял столовые приборы, но внезапно замер. Лезвия серебряных ножей играли отражённым светом, рисуя на его лице зловещие блики.