— Ах, какая досадная оплошность... — его голос капал, как мёд на лезвие, — Наши дорогие родители приготовили сюрприз, который превратит этот ужин в... — он провёл холодным лезвием по краю бокала, извлекая пронзительный звон, — в настоящее представление.
В воздухе повисло напряжённое молчание. Даже Диана приподняла бровь. Где-то в глубине замка раздался приглушённый стон.
Обеденный зал взорвалася сдержанными возгласами. Бокалы замерли на полпути к губам, а в воздухе заплелось тонкое напряжение - сладкое и терпкое, как аромат выдержанного вина.
Максимилиан шел медленной, хищной походкой, подбрасывая клинки в воздух так, что они на мгновение застывали, сверкая в свете люстр, прежде чем снова упасть в его ладонь. Сёстры тянулись к нему, словно цветы к солнцу, их пальцы дрожали в тщетной попытке прикоснуться к краю его одежды. Наконец он остановился у края стола, где Люциан сидел, словно призрак среди веселья. В воздухе повисла звенящая тишина, когда Максимилиан с театральным поклоном протянул ему клинки рукоятями вперед.
— Полагаю, сегодня твоя очередь... развлекать семью, — его улыбка растянулась, обнажая острые клыки.
Зал был удивлён таким решением его родителей, но даже это не могло утолить их жажду. Они в нетерпении, разглядывали Люциана, ожидая когда он наконец накормит семью.
Леденящий озноб сковал Люциана. Внезапная тишина в зале давила тяжелее, чем все прошлые унижения - когда братья смеялись, а сёстры брезгливо морщили носы. Но сейчас... Сейчас все глаза были прикованы к нему.
В широких зрачках жертвы, как в проклятом зеркале, отражалось его собственное лицо. Та же дрожь в уголках губ. Тот же немой вопрос в глазах. Только теперь он видел правду - они оба были всего лишь дичью в этой изысканной кровавой игре.
Клинки в его руках внезапно стали невыносимо тяжелыми. Казалось, даже воздух кристаллизовался, впиваясь в лёгкие ледяными осколками.
— Твоя очередь, слабак. — прошипела сестра, впиваясь ногтями в мрамор стола. — Докажи, что ты один из нас.
Родители наблюдали ледяным молчанием. Их взгляды тяжелели с каждой секундой, сдавливая Люциана невидимыми тисками. Он знал этот ощущение — будто лёгкие наполняются свинцом, а сердце сжимается в предвкушении наказания. Даже воздух вокруг словно загустел от невысказанного разочарования.
В углу комнаты заскрипел деревянный стул — Максимилиан откинулся на спинку, играя бокалом с недопитой кровью. Его усмешка резала больнее любого клинка.
Люциан поднялся. Медленно. Как подводный утопленник, всплывающий против воли.
Его глаза встретились с глазами жертвы.
Юноша на блюде дергался в ритме прерванного сердцебиения. Его хрип был похож на скрип ржавых качелей — монотонный, разрывающий тишину. Каждый вздох говорил: «Я не хочу умирать».
Но Люциан замер.
Статуей.
Тенью.
Пустотой между клинком и жертвой.
Даже дыхание остановилось — будто само тело отказывалось участвовать в этом ритуале. В зале застыл воздух, тяжелый от запаха страха и дорогих духов.
Сглотнув ком что подкатил к горлу
Клинки выскользнули из пальцев, ударившись о пол с пронзительным звоном. Звук, как колокол, разнёсся по залу, разрезая театральную тишину.
— Я... не могу... — его голос был едва слышен, но эти слова прозвучали громче любого крика.
Голова его была опущена, но плечи больше не дрожали.
Мимолётная тишина…
После которой обеденный зал взорвался от негодования, родственники были ужасно возмущены его нерешительности, сёстры и братья готовы были его разорвать у всех на глазах, им был нужен только один приказ. Родители были готовы услышать такой ответ и даже не удивились. Максимилиан же громко рассмеялся, зная что так и будет.
— Жалкий, — прошипел кто-то.
— Мёртвый внутри, но даже кровь тебе не по зубам, — прокомментировал другой.
Дзынь.
Хрустальный бокал в руках дедушки издал единственный чистый звук. И мгновенно - мёртвая тишина. Даже пыль в луче света замерла.
— Максимилиан... пода-вай... — слова деда выходили медленно, будто пробивались сквозь толщу веков. Каждый слог давался с усилием, как будто сама смерть уже держала его за горло, но ещё не решалась забрать.
980 лет. Почти тысячелетие власти, войн и пиров. Его морщины хранили больше тайн, чем семейная библиотека, а в мутных глазах отражались целые эпохи.
Максимилиан вскочил с кресла, и покорно произнёс:
—Да… дедушка…