Люциан замер, превратившись в живую статую ужаса. Каждый мускул свело ледяным спазмом, когда Максимилиан скользнул за его спиной. Губы старшего брата почти коснулись его уха, и ядовитый шёпот проник в сознание, словно уксус в открытую рану:
— Наблюдай внимательно, пиявка... — голос обволакивал, как шёлковая петля. — Учись, как истинные хищники подают пищу…
Люциан не выдержал. Ещё до того, как первый клинок коснулся жертвы, он резко развернулся и бросился к двери. Его шаги эхом разносились по коридорам пока стоны жертвы разрезали его душу.
В своей комнате он рухнул на кровать, натянув одеяло через голову, как саван. Зубы впились в сустав пальца до крови - но это была хоть какая-то альтернатива тому пиру, что происходил внизу. Солёный привкус собственной крови смешивался со слезами. Голод сводил желудок спазмами, но мысль присоединиться к ним... была невыносимее любой боли.
— Почему ты не можешь быть таким же, как мы? — неожиданный голос Дианы прервал страдания.
Она появилась в комнате бесшумно, словно тень — Люциан даже не почувствовал, как она вошла. Лишь легкий прогиб кровати выдал ее присутствие — когда она уже оказалась рядом.
— Я… не могу убивать их, — проговорил Люциан, не вылезая из-под одеяла. — Я не вижу в них еду. Только страх. Всегда…
— Ты не ел уже две недели… — холодно сказала Диана. — Если так продолжится, ты сам умрёшь от своей жалости к ним. Этого ты добиваешься?
— Пусть я умру, но не стану тем зверем что вечно утоляет свою страсть отнимая жизни невинных.
— Разве ты знаешь что это за люди? Может они и глотка воды тебе не дали, а ты так убиваешься из-за одного укусу.
— Незнание оправдывает убийство?
— Глупый…
Люциан выбрался из-под одеяла, и комната заплыла перед глазами. Пустая кровать, холодные простыни... Диана? Её и след простыл. Голова кружилась от слабости - он уже не мог понять, где заканчивается реальность и начинаются голодные видения…
Когда последние вопли в обеденном зале затихли, воздух наполнился нервным шёпотом. Наш отец поднялся во весь рост, его голос прозвучал металлически-чётко и заявил что грядёт новая угроза нашей привычной жизни.
— Кузина Лилит предупредила нас о новом охотнике… — голос Людвига дрогнул, выдавая тревогу, которую он тщетно пытался скрыть за маской невозмутимости.
Зал взорвался яростным ропотом. Как смел кто-то бросать вызов их древнему роду? Их превосходство было доказано бесчисленное количество раз — виселицы напротив домов и церквей, увешанные телами охотников, говорили сами за себя.
Жители Ноксборна поклонялись вампирской силе, как древним богам смерти. Они добровольно подставляли шеи под острые клыки, лишь бы уберечь своих детей от страшной кары — куда более жестокой, чем сама смерть.
— Нонсенс! — заявила тётушка. — Лилит всегда болтает о том чего не знает!
— Максимилиан! — голоса братьев и сестёр слились в паническом хоре. — Как нам быть?
Дядя в ярости врезал кулаком в стол, заставив треснуть дубовую столешницу:
— Разве не утопили мы весь Ноксборн в крови той ночью?! Кто этот смертник, осмелившийся посягнуть на нашу семью?!
— Тишина! — Лисандра впервые за столетия потеряла контроль, обнажив клыки, но мгновенно овладела собой. — Если верить слухам, этому... "ужасу" всего двадцать два. Что сможет сделать один мальчишка против нашей династии?
Зал взорвался надменным смехом. Былое напряжение растворилось в волне высокомерного веселья. Ведь их когти рвали горла целых армий, их зубы ломали хребты королевств. Разве может какой-то молокосос угрожать тем, перед кем трепетали народы?
Людвиг тяжело опустил ладонь на стол, и смех мгновенно замер. Его пальцы впились в дерево, оставляя кровавые царапины — впервые за всю вечную жизнь они видели, как дрожат его руки.
— Лилит пишет... что он может быть его учеником. — Голос Людвига стал глухим, будто зарытым в могильную землю. — Того... "Спасителя".
Бокал Лисандры разбился о пол, рассыпавшись кровавыми осколками.
— Это... невозможно. — Её шёпот был острее любого крика. — Мы видели, как он сгорел в ту ночь!
— Лжешь, Людвиг! — прокричала тётушка. — Мы сожрали его сердце!
— Слухи оказались страшнее правды. — Людвиг произнёс это так, будто каждый слово обжигало ему рот. Его глаза, веками хранившие ледяное спокойствие, теперь отражали первобытный страх. — Винсент Грейвз...
Тишина стала такой густой, что даже бессмертные сердца замерли.
— Ученик Иешуа. Того самого... чей Святой Дух сжёг половину нашего рода в Багровую ночь.