Люциан прислонился к ледяному стеклу, чувствуя, как реальность распадается на части. Он не мог поверить услышанному, он хотел потерять сознание. Ни вампирская сила, ни человеческая слабость не могли объяснить этот хаос внутри. За спиной звучали испуганные голоса его бессмертной семьи. Его семьи, которая веками пила его стыд вместо крови.
Лес перед ним дышал тишиной.
А если...
Мысль пронзила его острее любого кола:
« Если этот охотник такой молодой, у меня есть шанс одолеть его… Может тогда его семья прекратит меня унижать и примет таким?»
«Убить убийцу — не грех, так ведь? Это... не убийство… Это очищение.»
«Я хочу защитить свою семью, даже если они готовы растерзать мою душу.»
«Мне больно стоять в стороне когда вся мои родные испытывают страх, словно… теперь мы жертвы?»
«Если я принесу своему брату голову охотника, может… тогда они перестанут меня ненавидеть…»
Да…
Это единственный выход…
Этой ночью…
Я убью Винсента Грейвза…
Глава 4. Бледная ворона
Винсент замер, ощутив на себе тяжёлый взгляд. Он поднял глаза к моему окну. Точно. Не моргая. По его лицу скользнула жуткая улыбка. Мгновение — и тень скользнула в сторону, растворившись в густом тумане.
Когда он исчез, я всё ещё стояла у окна, вглядываясь в пустоту. Кто он… Почему в его взгляде мелькнуло что-то… до боли знакомое мне. Та же отрешённость. Та же чуждость этому миру.
«Мы похожи?» — мелькнуло в голове.
Отбросив эти мысли, я не позволила себе думать ни о чём другом. Хватит. Всё равно ничего не изменится.
Я поднялась по старой деревянной лестнице, машинально обходя скрипучую ступеньку. Дойдя до своей комнаты, неторопливо открыла дверь.
Только здесь можно было назвать что-то моим: стены, исписанные строчками из любимых песен, обложками музыкальных альбомов, нарисованными от руки пентаграммами и бессмысленными, но отчаянными посланиями. Огромная полка с книгами — от Байрона до Камю, от Стокера до Юнга.
Музыкальный центр, облепленный наклейками, молча ждал кассету, которых у меня было не много, из-за их недоступности и дороговизны. Бутлегеры музыкального бизнеса редко торгуют постпанком, готик-роком и дарквейвом, больше упираясь в прибыльные жанры.Единственный человек, с которым я могла обмениваться кассетами, бросил одну, сменив жизненные ориентиры, ушёл к «нормальной» девушке, даже не оставив прощальной кассеты.
Густые чёрные шторы наглухо перекрывали доступ солнечным лучам - в комнате царил вечный полумрак, даже в самый ясный день. Я с отвращением отношусь к солнечному свету и удушающему летнему зною. Лёгкий загар воспринимается как болезненное заражение, скрупулёзно счищая эту нежеланную пигментацию со своей фарфоровой кожи - каждое такое пятнышко вызывало у меня раздражение и алые высыпания.
Опустошённо опустившись на кровать. Проржавевшие пружины тихо скрипнули в ответ — будто приветствовали давнюю подругу. Пальцы невольно скользнули по потрёпанному краю покрывала, и в памяти всплыли те вечера, когда мы сидели здесь, плечом к плечу, шепчась в полумраке. Тогда мы могли делиться самыми тёмными страхами и сокровенными тайнами, и на мгновение казалось, что этот хрупкий союз — единственная опора в рушащемся мире.
И всё же ничего не изменилось. Хоть я и выросла, но осталась там же — в убежище, из которого так и не смогла выбраться…
Смахнув усталой рукой тягостные воспоминания, глаза сами направились вслед за ресницами. Письменный стол уже ждал. Я неторопливо двинулась к нему почти беззвучно, опустилась в кресло и достала из сумки потрёпанный альбом. Карандаш лёг в пальцы сам собой — сначала робкие штрихи, потом увереннее. На бумаге проступал кинжал, его лезвие медленно погружалось в нарисованное сердце, будто повторяя давно знакомый путь.
Карандаш выводил последние штрихи, когда из-под нового рисунка проступили старые контуры. Призрачные образы: лица с пустыми глазницами, беспомощные руки, взывающие к небу, бесконечные лестницы, обрывающиеся в никуда. Всё, что не находило слов. В груди сжалось ледяным комом, сердце заныло глухой, знакомой болью. Руки сами потянулись к дневнику. Едва раскрыв пожелтевшие страницы, я почувствовала, как слова хлынули наружу — тёмным потоком, неудержимо и безжалостно честно.
Здравствуй — я…
Сегодня всё началось. Хотя на самом деле — началось уже давно. Просто сегодня я наконец решилась это увидеть.
Утро. Холодное. Безразличное.
Родители растворились в предрассветных сумерках, ни намёка на семейные узы, только холодная оценка и горькие суждения.