Развернул «Живое слово» за 7 июля… Крупный заголовок «Арест Ленина».
Даже слов не нашлось, чтоб поведать об этом Егору. «Партия обезглавлена!»
Лихорадочно листал дальше. «Петроградский листок» за 11 июля сообщал, что Ленин сел в поезд, идущий в Финляндию. Далее совсем фантастическое сообщение: «Из Стокгольма, при посредстве немецкого посланника… Ленин отправлен в Германию».
«Путают, врут. Значит, не арестован!»
Тут-то на хуторе Вавилу с Егором нашел нарочный от Бориса Лукича. За пазухой у гонца записка пропотела донельзя, и среди стершихся строчек Вавила сумел разобрать только два слова: украл… не промедли…,
— Что там случилось? — допытывал Вавила гонца — белобрысого парня с веками, покрасневшими от ветра и бессонницы.
— Я почем знаю. Борис Лукич дал мне эту писульку и наказал: скачи на хутора, там ходят Вавила с Егором. Как найдешь, так лошадей им отдай и пущай они едут в Камышовку, хоть в полночь. Нате вам лошадей. Передохнуть бы им надо…
8.
Вечером Грюн не стала пить чай и Борису Лукичу не дала сибаритствовать у самовара с газетой. Увела его в комнату, прикрыла дверь и снова оттуда: бу, бу, бу.
«Спорят, похоже. И чего они вечно спорят», — подумала Ксюша, собирая грязную посуду.
А спор между тем был весьма любопытен. Евгения показала Борису Лукичу на постель, сказала:
— Садитесь и хватит валять дурака, Спрашиваю вас в последний раз: согласны вы или нет?
— Но…
— Опять но. Запрягите, а потом понукайте. Считаю до пяти, согласны — беспрекословно подчиняться, как того требует партия? Нет — мы, эсеры, умеем разделываться с предателями от азефов до лукичей. Итак, р-раз…
— Евгения…
— Д-ва-а.
— Товарищ Грюн, выслушайте доводы.
— Три-и.
— Ведь даже подсудимому дают последнее слово, а тут такие обстоятельства…
— Четыре.
— С-согласен.
— Клянитесь.
— Клянусь.
— Помните об Азефе.
1.
Ксюша с полуночи забралась в озерные камыши, что у самой дороги. Много народу проехало мимо нее и прошло, а кого нужно все нет. Июльское солнце раскалило, казалось, даже растопило степь, и это не марево, а жидкая раскаленная степь, блестящая, как вода, протянулась до самого горизонта.
«В тайге, когда хочешь, везде тень найдешь, — думала Ксюша. — И студеной воды сколько хочешь, а тут жарило как утром поднялось на небо, так палит и палит и напиться негде. Под ногами одни бормыши. Неужто они другой дорогой проехали?»
Густые хлеба стояли за пыльной дорогой. Разморенная зноем кургузая куропатка вывела выводок понежиться в дорожной пыли и малютки-куропчата ныряли в нее, как в воду, барахтались то на одном боку, то на другом, головой зарывались в пыль, хлопали от восторга еще не окрепшими крыльями.
— Цып, цып, цып, — невольно позвала их Ксюша и вслед за этим радостно вскрикнула — Вон они!
По дороге медленно приближались Егор и Вавила, ведя в поводу уставших лошадей.
Ксюша еле дождалась, когда они поравнялись с островком камышей, и, убедившись, что на дороге других людей нет, торопливо выбежала навстречу. Егор удивленно раскинул руки.
— Ксюха… откуда ты? Здорово, девка!
— Постой, дядя Егор, здороваться после будем, сейчас времени нет. Беда на селе стряслась. Лукич за вами послал, а я тут вас караулю. Перво-наперво к Иннокентию загляните. За этим я и ждала. Слышишь, Вавила?
— Да объясни, что случилось?
— Времени нет. Итак хозяева, поди, ищут. Огород не полит, попадет мне, как трепаной. Иннокентий вам все по порядку расскажет. Сворачивайте с дороги и так возле озера езжайте до второго проулка. Там увидите избу Иннокентия. Нужна буду, знать мне дайте. Прощевайте покуда, а я побегу.
2.
Увидев гостей, Иннокентий с размаху вогнал топор в чурку и пошел навстречу, как всегда стремительный, но— хмурый и растерянный.
— Не рад? — начал было Егор.
Иннокентий его перебил:
— Рад-то я — прямо сказать не могу как, но для пользы дела вам лучше было мимо меня проехать. Не председатель я боле Совета… И ячейка наша распалась… — Сел на порог. Не заметил, что гости стоят. — Только ушли вы, как приехала снова та баба, помнишь, Вавила, с тобой шибко на митинге спорила. С ней одноглазый Сысой. Может, знаешь его? Собирают они, значит, митинг, и Борис Лукич берет слово, трясет перед сходом кулем и кричит:
«Помните, у нас в лавке — украли пуд соли? Так нашли этот куль у нашего председателя Иннокентия в сенках. Есть и свидетели… Они видели, как он, председатель… эту соль из лавки тащил. В селе за стакан соли ведро пшеницы дают, а тут цельный пуд…»
Я и этак и так: не брал, дескать, соль и не видел ее. и не знаю, как она в сенках очутилась. Не верят. А свидетели шапки сняли, крестятся: «Сами видели».
Иннокентий залпом выпил ковш холодной воды.
— Этого еще мало. Лезет на трибуну учителка и порванной кофтой трясет. Вот, грит, ваш председатель пытался меня снасильничать. Плачет, стерва. Самые настоящие слезы льет. А меня в тот вечер лихоманка трясла, на печи под тулупом лежал. Жене поверь. А с солью… Эх, кабы в бога верил, на колени бы встал да поклялся перед иконами…
3.
Борис Лукич дожидался Вавилу и Егора во дворе потребительской лавки. Увидев их, легко соскочил с телеги и, раскинув руки, пошел им навстречу. Легкий, подвижный, в белом полотняном костюме, как капитан парохода.
— Как я рад, как я рад… Тут у нас… Только представьте себе, представитель народной власти насилует девушек! Я б его расстрелял…
— И я тоже, — ответил угрюмо Вавила. — Только правда ли это? Жена говорит, что в тот злополучный вечер Иннокентий пролежал на печи в лихорадке, а соседка-старушка три раза заходила и поила его настойкой полыни.
— Жена! Соседи! Да их легко подговорить на любое свидетельство, а учительница — человек культурный, активный член нашей партии. А как же быть с солью? Я своими глазами видел у Иннокентия в сенках этот злополучный куль.
Разговор проходил под навесом завозни, куда на лето ставятся розвальни, кошевки, а на зиму — телеги, ходки, бороны, плуги.
Из окна чистой горницы, прикрывшись тюлевой занавеской, за разговором следила Евгения Грюн. «Растерялись. голубчики», — торжествовала она.
Борис Лукич, чуть усмехнувшись, продолжал с наигранным сочувствием:
— Может быть, ты и на соль нашел свидетелей… на хуторах? Может быть, митинг устроим?
С крыльца донесся задорный, с искринкой голой.
— Чудесная получилась прогулка, Клавдия Петровна. Аромат над полями такой, что голова кружится, как от nepвoro поцелуя. Еще бы рядом паж с не целованными губами, а мне бы четырнадцать лет… — Евгения расхохоталась и, судя по приглушенному смеху, обняла Клавдию Петровну. — А жеребчик был просто прелесть: неказист, но горяч и послушен, не в пример современным мужчинам.
Так с хохотом Грюн пробежала в угол двора к Борису Лукичу. Внимательно оглядела Вавилу прищурясь, будто только увидела.
— A-а… Старый знакомый, — протянула руку в белой лайковой перчатке. Грюн была в белой кофточке, в белых пикейных бриджах и черных сапожках. Волосы растрепались и пушистыми прядками падали на плечи, на щеки. Евгения знала, что это идет ей, и не спешила поправить прическу.
После митинга, где она потерпела поражение и был избран Совет, Евгения бросала на Вавилу взгляды, полные жгучей ненависти. Сейчас лицо ее было благожелательно, голос ласков. Она вроде бы искренне посочувствовала неудаче с Советом и, узнав, что Вавила имеет свидетелей, устанавливающих ложность показаний учительницы, оживилась и попросила познакомить ее с этими людьми. Вавила заколебался, но Евгения настаивала:
— Мы можем быть политическими противниками, можем спорить на митингах до хрипоты, но мы, Вавила, честные русские люди, и любая несправедливость должна одинаково волновать любого из нас. Вы, кажется, не верите мне? Даю вам честное слово, употребить все свои силы, все свое красноречие для реабилитации оклеветанного, если он оклеветан… Но соль? Борис Лукич сам видел эту соль в сенях у Иннокентия. Впрочем, все эти дела мы успеем еще разобрать, а сейчас я предлагаю купаться — раз, и обедать. Клавдия Петровна обещала сегодня окрошку. Настоящую деревенскую окрошку. Идемте купаться, друзья.