У Егора урчит в животе с голодухи. Как поели на хуторе — так одним махом до Камышовки. «Пошто же Вавила молчит? Озабочен, видать. Оно и понятно, такое дело в Камышовке раздули — и вдруг, на тебе, все раз валилось. Эх, не надо б нам на хутора торопиться, а тут обождать еще неделю, другую. Может, иначе бы вышло».
— Так купаться, друзья, — весело повторяет Грюн, — а любезный хозяин снабдит нас мылом и полотенцами.
Егор нутром находит ответ:
— Спасибочки. Помыться мы с Вавилой помоемся с удовольствием, да мыло у нас есть… полотенце тоже, а обедать не можем никак. Окрошка, конешно, хорошо, аж слюнки бегут, да мы как на зло перед самой Камышовкой заголодали малость и наелись, не знали, што будет окрошка. Простите уж, в другой раз. Верно, Вавила, я говорю?
— Конечно! Уж извините.
У озера, у камышей, Вавила с Егором остановились.
— Ксюху бы чичас повидать.
— Непременно надо. Ты мойся, а я вернусь.
Ксюшу Вавила нашел на огороде.
— Слава те богу. Вернулся. А я заскучала, неужто, думаю, трекнулись в сторону.
— Ксюша, у тебя есть подруги, знакомые. Всех обойди, со всеми поговори, только исподволь. Если Иннокентий вор, надо бить его, а не Совет распускать. И я полагаю, либо на Иннокентия наклепали, либо воспользовались его преступлением и Совет растрепали. На Совет метит Грюн, а Лукич перед ней, как собачонка, ходит на задних лапках. Немедленно иди, Ксюша. А встретимся у озера или вечером я мимо пройду и встану у церковной ограды. Следи.
4.
Все в степи на покосах, и пришлось Вавиле с Егором ходить по полям. Встречали приветливо.
— Вовремя вы вернулись. У нас тут такое творится, не приведи бог. Председатель-то наш…
— Слыхал. А ты веришь?
— Учителка порвану кофту казала. Свидетели есть… И Борис Лукич неужто б позволил соврать… Митинг хочешь собрать? Оно, конешно, хорошо бы Совет возродить. Да кого-вот теперь выбирать председателем? Ты от меня к Степану собираешься? Не ходил бы к нему. Слушок идет, вместе с председателем воровал.
Пришлось идти к Степану обходом, таясь. Он тоже радостно жал Вавилову руку.
— Шибко вовремя ты пришел. У нас тут такое… Ты до меня у кого побывал?
— Прямо от Прохора.
Степан помрачнел.
— Зря ты к нему ходил. Слушок идет, он помогал председателю хапать.
— Да оба же вы в одних окопах лежали, одних вшей кормили, мальчишками в бабки играли. Неужто, Степан, ты не веришь товарищу?
— Свидетели есть… Понимаешь? Сказывают, тетка Фекла еще видела, как Иннокентий куль к себе в избу тащил.
Свидетелей оспаривать бесполезно. Русский человек не приучен к лукавству и порой свидетельству верит больше, чем собственной памяти. Еще с детства помнил Вавила прибаутку-присказку.
— Фома, Фома, ты вечор пил без ума.
— Я вечор допоздна молотил.
— А кто Пахому нос своротил? У бабки Маланьи печь развалил? У Феклиной телки хвост оторвал? Это Федот видал.
— Неужто свидетели есть? Простите меня Христа ради.
Свидетелей почему-то становилось все больше. И все члены Совета оказались примешаны к воровству.
5.
Этот день до вечера и весь следующий Ксюша ходила по селу. Пригодилась недолгая работа в потребительской лавке. Знакомые чуть не в каждой избе.
— Ксюшенька, милая, проходи. — и в знак особого уважения хозяйка обметет подолом чистую скамейку.
— Як тебе, тетка Дарья, с большой докукой. Иннокентия в насилии обвинили, как думать, правда это?
— Дык, Ксюшенька, кто его знат. Парень-то Кешка вроде смиренный и уважительный, в Ульке своей, вроде, души не чает, да чужая душа потемки. Свидетели есть.
— А не видела ты, тетка Дарья, в этот вечер учителку где-нибудь?
— Учителку в тот самый вечер? Нет, чего не было, того не было. Ты зайди к Фекле. Она, вроде, видала ее.
И бежала Ксюша к Фекле, от нее к Вавиле. От Вавилы к дяде Савелью. От Савелья к дедушке Явору и снова к Вавиле. В Васину берлогу ходила несколько раз, а после обеда снова пошла по селу. На этот раз не одна, а с Вавилой и Егором.
Под вечер, закончив обход, Вавила пришел к Борису Лукичу.
— По делу о краже соли и насилии над учительницей у меня новые данные есть.
— Какие еще? Нам и этих достаточно. Может быть, митинг еще соберем. И не могу я сегодня: поясницу всю разломило.
Не уговорить Лукича. Но тут из каморки вышла Евгения Грюн.
— Здравствуйте, товарищи. Вы получили новые сведения про Иннокентия? Молодцы. Интересно, обвиняют они его или защищают?
— А это еще разобраться надо. Одно вам скажу, дело много сложнее: тут и другие замешаны, только кто, я сейчас не пойму. А если бы вместе пошли, мы, возможно, разобрались бы.
Евгения исподлобья осмотрела Вавилу. Хитрит? Что он мог узнать? Тряхнув копной рыжих волос, она сказала решительно:
— Хватит, Лукич, хандрить. Одевайтесь и — в путь. Идемте, товарищи.
— Может, прихватим Ксюху для верности, — шепнул Вавиле Егор.
— Молчи. Она пусть покамест в тени останется, Вавила с Егором привели Бориса Лукича и Грюн к поскотине. Там, вдали от дорог, среди зарослей дикой солодки, высился холмик. Под холмиком — дыра, завешанная грязной дерюгой.
— Вася, — позвал Вавила.
Откинув дерюгу, из землянки, как из медвежьей берлоги, вылез подкидыш Вася, сутулый, волосы — что взлохмаченный сноп переспелой гречихи, рубаха в заплатах. Взглянул исподлобья на Грюн, на Бориса Лукича. Отвернулся. Уставился на свои босые ноги и обратился к Вавиле:
— Кого тебе снова? Я же сказал…
— Повтори Лукичу. Это очень важно, и мы все тебя просим.
— Кого ж повторять? Дал мне мужик куль, в нем што-то хрусткое, вроде соли и велел отнести его к Иннокентию, положить ему в сенцы: подарок, мол, Кешке, клади, штоб никто не видел. Я отнес и гривну от мужика получил. Вот и весь сказ.
— Вася, а кто тебе дал этот куль? — Борис Лукич всегда был добр к Васе, а сейчас даже коснулся его заскорузлой руки. — Это, Вася, нам надо знать.
Сложная работа шла в голове у Васи, и он искоса, не то вопросительно, не то сомневаясь в чем-то, смотрел поочередно в лица Бориса Лукича, Грюн, Вавилы.
— Покаялся, а имени не скажу. А што я куль принес к Иннокентию, на кресте поклянусь, — и вынув из-за пазухи грязный гайтан, вытянул маленький погнутый крестик, перекрестился на него.
— Какая мерзость, — возмутилась Евгения. — Кому это нужно устраивать провокации против честного чело- века? А может быть, Вася лжет?
— Я? — захлебнулся от гнева Вася. — Да если на то пошло!..
— Нет, нет, — перебил Борис Лукич. — Я знаю Васю давно, он не лжет никогда.
Вавила в тот раз ничего не добавил и молча повел Грюн с Борисом Лукичем на дальний конец деревни.
— В тот самый вечер, в который учителка сказывает, будто ее Кешка рыжий снасильничал, мы ее видели, — говорила тетка Феклуша. И муж ее, потерявший дар речи на фронте, молча кивал головой: так, мол, и было. — Еще с нами ехали девки. — Подошла к двери, крикнула — Катька, Параська, подите сюда. Садитесь, и ежели я в чем ошибусь, так поправьте мать. Значит, солнце садилось, мы ехали, а за поскотиной учителка наша цветы собирала и пела про какой-то камин.
— Камин, мамка, камин. Ты сидишь у камина. Это песня такая есть, она и нас с Параськой этой песне учила, да уж шибко трудно запомнить.
— Стало быть, у камина, а солнышко аккурат закатилось: неужто б мы раньше с покосу поехали. Так как же эй, девки, прочь из избы, займитесь чем во дворе! Так как же Кешка мог на погосте в этот вечер насилить, ежели погост-то на другой стороне села. До погоста оттеда не меньше пяти верст. Шибко хорошая девка учителка, но напраслину говорит. Ежели и напал на нее, так вовсе не на погосте.