— Спалим шахту Ваницкого!
— Ломай… Круши… Бей!
Между шахтой и кочегаркой металось несколько приискателей. Они ломали копер, разжигали костры и швыряли в него отодранные доски. Вавила ворвался в круг. Он искал знакомые лица, чтоб окликнуть, остановить. Но не увидел знакомых. Рабочие были новые — вчерашние крестьяне, те, кто не пошли сегодня на митинг, а предпочли иначе встретить свободу. Полупьяные, они исступленно кричали:
— Жги! Кроши!
— Бей!
— Слобода!..
Им вторили женщины, разгоряченные самогоном, крикливые, раскосмаченные. И особо неистовствовал длинноволосый парень в черной косоворотке с огромным красным бантом на расстегнутой серой студенческой куртке. Он пьян без вина. Его небольшие глаза сверкали огнем наивысшего счастья. Он сквернословил, махал руками, кидал в огонь доски, призывал народ жечь, ломать ненавистное старое и славить эсеров, единственных выразителей воли народа.
Вавила вспомнил его — сын священника из села Притаежного. Он много раз выступал на митингах, но, запутавшись в криках «Долой» и «Да здравствует», бесславно слезал с трибуны. Сейчас он овладел вниманием полупьяной толпы и казался себе народным вождем.
— Бей… Жги… Ломай… мать иху так… Управителя на костер…
— На костер управителя… на костер…
— Товарищи! — крикнул Вавила и встал у копра, пытаясь унять погромщиков.
— Бей его! Бей! — исступленно кричал студент. — Я его знаю. Он полицейский!
Кто-то толкнул Вавилу.
Пьяные незнакомые люди, возбужденные буйствующим студентом, могли и убить. Лушка метнулась к Вавиле. Затем к дяде Журе и неожиданно для себя вскочила на бревна и, подняв крепко сжатые кулаки, закричала, старясь перекричать толпу.
— Дружина, к Вавиле в ружье!
Дружинники строились возле Вавилы. Ружей нет. На митинг шли — не на бой. Но вид спокойно стоящей дружины отрезвил людей. Притихла толпа. Вавила подал команду:
— Цепью охватывай шахту… Растаскивай загоревшиеся доски… Туши! — и обернулся к обескураженной пьяной толпе приискателей. — Товарищи! Шахта-то наша! Как же можно жечь и ломать свое?
— Не верьте ему. Он контра… Он немецкий шпион! Он предатель… он вор, — бесновался студент.
Приискатели, видя Журу, Лушку, пришедших товарищей, притихли. Вавила одним прыжком вскочил на бревна.
— Товарищи! — загремел его голос. — Оглянитесь вокруг себя. Сопки, тайга, каждая лесина в тайге, каждая капля воды, что бежит в Безымянке, каждая золотника в шахте и каждый гвоздь, забитый в копре, — все теперь наше. Мое, дяди Журы, Тараса, твое, Поликарп. — Вавила продолжал называть имена и каждый раз повторял — Твое это все. Понимаешь? Твое. Так зачем это жечь и ломать?
Его самого охватило новое ощущение. Он сам по-но-ному воспринял горы, дорогу, шахты, и только теперь начинал сознавать себя хозяином каждой крупинки в стране.
— Брось демагогию разводить, — закричал долгогривый. — Буржуйский защитник. Довольно попили народной кровушки эти шахтенки. Кроши их… руби, жги магазины, а буржуйскому блюдолизу морду квась.
— Стой-ой! — дядя Жура схватил за ворот студента, тряхнул его и отбросил в снег. — Жги, если хочешь, свои штаны, а наше не тронь. Всехнее это теперь. Всехнее, говорю. — Студент пробовал вырваться, что-то кричал, но Жура ткнул его лицом в снег.
Недавно бушевавшие приискатели виновато чесали под шапками. Кто-то стукнул студента. Другие кинулись тушить костры. Дядя Жура с десятком дружинников бросился к магазину. Высокий, худой, он размахивал руками и кричал приисковым бабам, тащившим продукты из магазина:
— А ну-ка, Матвеевна, так твою тетку, ложи сахар в кучу, не то по шее сподобишься… Ложи, говорю! Пелагея! Куда потащила ситец? Сюда ложи!
На порог магазина вышел приискатель в желтом, продранном на боку полушубке, огромная шапка из пегого барана сдвинута набекрень.
притопывал ногами, обутыми в необъятные, тоже пегие валенки, и поднимал все выше и выше зажатые в руках бутылки со спиртом.
— Ложи шпирт в кучу, с-сукин ты сын, — перебил его дядя Жура.
— А это не хошь? — приискатель уже клюкнул порядочно и попытался показать дяде Журе фигу. — Слобода! Не жадничай. П-попадьюшка моя…
Сложить фигу мешали бутылки. Приискатель зажал их в коленях и, освободив руки, торжественно протянул к дяде Журе две волосатые рыжие фиги.
— Н-на-а, в-выкуси… Н-начальник из города сказал: пей, Роман, веселись. Первый раз за всю жисть. Стой! Пошто за ворот хватаешь. Слобода, тудыт, растудыт…
Парни из боевой дружины встряхнули пьяненького, и на снег посыпались бутылки со спиртом.
— У него еще две за поясом, — крикнул кто-то.
— В кармане одна.
— За голенищами валенок.
— Слобода, не троньте, — пытался вырваться приискатель.
— Ложи шпирт, — командовал Жура. — Эй, кто еще в магазине? Вылазь!
Куча товаров росла. Росла стайка растрепанных баб, охочих до дармового добра. Им бы бежать, скрыться от осуждающих глаз соседок, да члены боевой дружины держали их в куче. Подходил народ. Запрудил тропки у магазина, полез на сугробы.
— Митингу открывайте, — выкрикнул кто-то. — Митингу!
— Давай сюда стрекулиста, што грабить да жечь подговаривал.
— Не смейте! Я левый эсер… Мы вместе с большевиками. У нас программа почти что одна.
— Очень похоже, — отмахнулся Вавила, — мы строить, вы — жечь.
— Митинг, митинг давай, — кричали кругом.
Народ прибывал. По стародавнему обычаю мальчишки заняли крышу магазина и склада, черными птицами лепились на ветвях берез. Под ними стояла шумливая толпа приискателей. Митинговали сегодня в деревне, говорили там всласть, и все же каждый чего-нибудь да не высказал, потому и шумели:
— Митинг давай!
Лушка с трудом протискалась к Вавиле и зашептала на ухо:
— Товарищи говорят, на прииске надо выбирать особый совет.
— Я тоже так думаю, Лушенька. Приду домой поздно.
— Борщ-то остынет…
Другого довода не нашлось.
«Дочери еще не видал». — В этих думах упрек и тихая грустная гордость: — «Вот он какой у меня».
Пока бегала к Аграфене в землянку за дочерью, митинг у магазина уже начался. Выбирали приисковый совет и рабочую контрольную комиссию.
— Вавилу, Вавилу, — кричали вокруг, — он объездит жеребца-управителя.
— Дядю Журу! Он шибко в помощь будет.
— И Егоршу туда же… В это самое… в контролеры.
Пронзительный женский голос выкрикнул нараспев, как ау-у в лесу:
— Лу-ушку-у-у.
6.
Пышет теплом от зеленого бока локомобиля. В кочегарке домовито пахнет горячим маслом. Привычно все это, каждое утро забегают сюда перед сменой погреться, а сегодня сразу же после митинга советчики и контролеры ушли в кочегарку сговориться, с чего начинать и уяснить, кто они теперь сами.
Вавила достал лист бумаги. Сел. Положил на колени кусок доски и, мусоля огрызок карандаша, начал писать: «Первое заседание совета рабочих прииска Богом-дарованного…»
Написал и задрожала рука. Вспомнился дядя Архип на снегу, залитая кровью Дворцовая площадь в Петрограде. Вспомнился старый Богданыч — рабочий из Красноярска, шедший на расстрел с песней о Красном знамени. Не дожил Михей. Сколько товарищей отдали жизнь, сгнили на каторге за то, чтобы оставшиеся в живых могли написать эти слова: «Совет депутатов». «Народный совет».
Лушка, выбрав минуту, когда умолкли вокруг, тронула локоть Вавилы:
— Перво-наперво надо узнать, сколько прииск золота намывает.
Егор одобрительно взглянул на Лушку: «Башковитая баба», — и поддержал:
— Правильно. Это первой строкой, Вавила.
В кочегарке народу — ухо не почесать. Возле топки, вокруг зеленого котла локомобиля, расселись депутаты и контролеры. Остальные стояли за стенами, по колено в снегу. Оттуда подавали советы, и трудно понять, где депутаты, где их товарищи приискатели.