Невилл Лонгботтом был среди тех ребят, у кого до сих пор ничего не получалось, его волшебная палочка выпускала лишь еле заметные клочки серебристого дыма.
— Ну, сосредоточься, Невилл, — сказал за его спиной Эйнар, — самое-самое хорошее твоё воспоминание…
— Я стараюсь, — несчастным тоном отозвался тот. Он действительно старался изо всех сил, даже его круглое лицо блестело от пота. Эвергрин ободряюще похлопал его по плечу.
И вдруг… Все до единой девушки завизжали от восторга так, что Заступники шарахнулись в разные стороны, а парни чуть не в один голос выпалили: «ЭТО ЧЕЙ?!» Почти полностью прозрачная, словно обведённая контуром из серебристых искр, посреди пляшущих зверей появилась большая панда. Чжо Чжан завертела головой в поисках хозяина этого сосредоточения умиления.
— К-кажется, это мой… — неверяще прошептал Невилл.
— Позови его, — сказал Эйнар. — Только не пытайся потрогать, исчезнет.
Лонгботтом еле слышно позвал, и панда деловито встал и беззвучно потопал к нему. Девочки опять заахали.
…После этого занятия Эйнар всё чаще замечал вопросительный взгляд Невилла, но так и не понимал, чего тот хочет. Он лишь отводил глаза и старался не оставаться с пятикурсником наедине. Но однажды Лонгботтом всё-таки «отловил» своего старшего товарища в коридоре, не доходя до портрета Полной Леди.
— Что происхóдит, Эйнар?
— А чтó происходит, Невилл?
— Ты больше не ходишь со мной в… ту, свою комнату.
— И что? Мне некогда. Я учусь, если ты не заметил. Я староста, если ты не знал. Тебе нужны занятия? Мы занимаемся теперь вместе со всеми, с «ОД». Кстати, у тебя хорошо получается. Твоя панда, например, произвела фурор покруче оленя Поттера.
— Не уходи от темы! Ты сбегаешь куда-то каждый вечер. Но как только я иду за тобой — ты исчезаешь за ближайшим поворотом. ЧТО ты делаешь там, в Комнате, такое секретное, что даже мне нельзя знать? Я же твой друг!
Эвергрин посмотрел на него долгим взглядом и решительно сказал:
— Тебе нельзя больше ходить со мной туда.
— Почему?
— Потому, что я не хочу, чтобы ты туда ходил.
— Но что я сделал, Эйнар, что я сделал не так?
— Да при чём тут ты, Невилл…
— Ты же знаешь, я всё для тебя сделаю, ты мой единственный друг, я всегда на твоей стороне… ЧТО бы ты ни сделал! Я не выдам тебя!
— О чём ты?
— Ты думаешь, я ничего не понимаю? Никто в Хогвартсе не знает, а я — знаю. Но я молчу и буду молчать, ты можешь доверять мне, Эйнар!
— И что же ты знаешь?
— Это ты их всех убил!
— О Мерлин, опять ты об этом… Ты спятил? Кого я на этот раз убил?
— Всех. Снейпа. Хембридж. Малфоя, Крэбба и Гойла.
— Снейпа загрызли вервольфы. Хембридж уехала. Малфой упал с башни. Крэбб и Гойл устроили идиотскую дуэль. При чём тут я?
— Ты умный и хитрый. Ты не хочешь, чтобы всем стало ясно, что в Хогвартсе объявился безжалостный убийца.
— Ну, допустим, ты прав, и я всех убил, — вздохнул Эвергрин и постарался говорить со всем возможным скепсисом, — допустим. Может, ты ещё и знаешь, почему?
— Из-за Гарри Поттера. Ты убиваешь всех его врагов.
Эйнар расхохотался, запрокинув голову.
— Ладно, опять допустим, — продолжил он с улыбкой. — Тогда почему я так упорно всё отрицаю и скрываю? Почему не хвалюсь, что я защитник Мальчика-который-выжил? Ведь если ты прав, то все враги Гарри теперь мертвы, и больше убийств — если то были убийства — в Хогвартсе не будет. Ну-ка, ответь, о прозорливейший.
Невилл молчал, но явно не переубеждённый.
— Ладно… Раз уж ты так хочешь, пошли. Сам всё увидишь. Но запомни, это была не моя идея, — Эйнар повёл широкими плечами и пошёл к лестнице. Лонгботтом поплёлся за ним. Дойдя до пустого класса, Невилл как всегда остался снаружи, Эвергрин не позволял ему видеть, как открывается «Уют». Потом староста позвал его войти. И закрыл проём. Тоже как всегда.
— Эйнар… ЧТО тут произошло? Почему тут кровь? — с неподдельным изумлением и ужасом Лонгботтом озирался в комнате.
— Дай мне свою палочку и сядь на стул, — скомандовал старший гриффиндорец, и младший повиновался. — Инкарцеро! Почему кровь? Ну, как бы тебе объяснить… Нравится мне просто. Видеть кровь. Чувствовать. Вдыхать запах. Считай, что я… Ненормальный. Ладно, признаю, ты всё-таки прав, это я их всех убил. И я не собираюсь останавливаться. Я буду и дальше убивать. Сейчас твоя очередь.
— Но я же… Эйнар, я же никому не расскажу. Отпусти меня.
— Нет. Ты не расскажешь, потому что умрёшь. Я не могу больше тебе доверять. Ты так гордишься нашей общей тайной… Я вижу, что тебя просто распирает от желания всем рассказать. Я не могу больше рисковать. Мой план вступает в решающую фазу. Надо было тебя убить, как только ты впервые переступил порог этой комнаты. Но мне нужно было на ком-то потренировать боевые заклинания. Ты тоже кое-чему научился, это была моя благодарность. Но на этом всё.
— Нет, не делай этого, Эйнар!
— Да? И почему же?
— Я… Я никогда не сделаю ничего, что повредит тебе. Ты нужен мне, — Невилл замялся, то краснея, то бледнея, и вдруг выпалил: — Я люблю тебя!
— Чего-о?! Какая, фэйри под хвост, любовь?! Ты — парень, и я — парень! Так не бывает!
— Так бывает. И не так уж редко. Мне самому было трудно понять эту мою странность.
— «Странность»! — фыркнул Эвергрин, сердито раздув ноздри. — Да ты мастер эвфемизмов, Лонгботтом!
Было ясно, что Невилл стремился выговориться:
— Весь прошлый год я с ума сходил, не понимая, что со мной творится… Когда тебя из озера вытащили, и ты был без… без сознания, я чуть в обморок не упал. А потом, когда тебя из лабиринта принесли всего в крови, и ты не шевелился, когда твой папа над тобой рыдал, вот не вру, рыдал в голос… Я, наверное, никогда не забуду это: взрослый, сильный мужчина падает на колени и плачет как ребёнок… Я думал, я сам умру. Как я пережил каникулы — вообще не помню. А в начале этого года я пошёл искать Рона и зашёл в вашу спальню старост. Там никого не было…Нет, я тогда всё ещё не понимал, что со мной, я просто хотел ощутить, каково это, быть старостой. И тогда я… Я лёг на одну кровать. А кровать оказалась твоя. Вот ты говоришь про запах крови… Я понимаю! Меня тогда тоже как молнией пронзило, когда я почувствовал на подушке твой запах. Я вдыхал его как одержимый — и надышаться не мог. Больше всего я боялся, что кто-нибудь зайдёт и…нет, даже не увидит, как я жалким червяком извиваюсь, обнимая твою подушку, а — выгонит меня, и я лишусь того, что мне вдруг стало нужнее воздуха…
— …Подушки…
— Не смейся. Не подушки. Ощущения, что ты рядом. Совсем рядом. Что ты со мной. Но мне повезло, никто не вошёл. Тогда я нашёл единственный выход. Когда меня перестало трясти как в лихорадке, я снял твою наволочку и заменил на свою. Хорошо, что они одинаковые. Ты, конечно, даже не заметил ничего. А я мог дышать тобой каждую ночь, никого не опасаясь. Ребята сказали, что я перестал храпеть, зато во сне стал как дурак улыбаться… Да уж, вид у меня, наверное, у спящего тот ещё… Они, наверное, думают, что я с какой-нибудь девочкой во сне обнимаюсь…
— Что, до сих пор? — если у кого-то сейчас и был дурацкий вид, так это у Эйнара.
— Ага. Как бельё поменяют, так я с недельку подожду — и меняю наволочки. И знаешь, что?
— Что?
— Больше всего мне нравится думать, засыпая, что ты тоже… ну, пусть невольно, но дышишь мной.
— Да ты извращенец!
— Да ладно… Ты — ненормальный, я — извращенец, два сапога — пара.
— Какая, к Мордреду, пара?! — Эвергрин очнулся. — Так нельзя! Это не любовь! Это…
— …что? Чтó это, Эйнар? — Невилл, только что блаженно улыбавшийся своим воспоминаниям, опять побледнел и затравленно посмотрел на него. — Ты же сам видел, у меня Заступник — панда, как у тебя — медведь… Они же почти парные… Так ЧТО же это за чувство?! Если ты хочешь всегда быть рядом, помогать, заботиться, оберегать, даже просто прикасаться… Если всё время думаешь о ком-то, если кто-то для тебя необходим настолько, что ты задыхаешься без него… Когда даже просто смотреть на кого-то для тебя уже счастье — ЧТО это, если не любовь? И неважно, разного вы пола или одного…
— ЗАМОЛЧИ!!! Я не хочу это слышать! Силенсио!
Эвергрин яростно уставился на Лонгботтома. Затем гнев на его лице медленно сменился таким отвращением, что Невилл закрыл глаза, только бы не видеть это выражение на лице своего… кого? Друга? Возлюбленного? Небеса всемогущие, да какая теперь разница… Он поставил на кон всё. И проиграл. Всё, даже собственную жизнь. А зачем ему теперь жизнь?