Он простоял в коридоре несколько минут, слушая, пока музыка не стихла. В ту ночь он долго не мог уснуть, представляя ее сидящей в темноте и слушающей эту печальную мелодию. Образ холодной и расчетливой наследницы начал трещать по швам, открывая что-то хрупкое и ранимое.
На следующее утро он, сам того не ожидая, нарушил их негласное правило. Заваривая кофе, он сказал, глядя на кипящую воду:
- То адажио… это Барбера.
Алиса, стоявшая у окна, резко обернулась. На ее лице было чистое, неподдельное изумление.
- Ты… знаешь Барберу?
- Моя мать была учителем музыки, - коротко объяснил он, наливая кофе в две чашки. Он молча протянул одну ей. На этот раз он не откзался. - Она любила его.
Алиса медленно взяла чашку. Их пальцы снова не соприкоснулись, но в воздухе повисло новое понимание.
- Моя мать тоже, - тихо сказала она, и в ее голосе прозвучала непривычная мягкость. - Она играла на виолончели. Это одна из немногих вещей, которые я о ней помню.
Она никогда раньше не упоминала свою мать. Егор знал из досье, что жена Виктора Волкова умерла при загадочных обстоятельствах, когда Алисе было семь лет. Дело было закрыто, улик не нашли.
Они стояли в молчании, пили кофе и смотрели на оседающий за окном туман. Враги, нашедшие на мгновение общую мелодию в хаосе своей войны.
Позже, когда Алиса ушла в свою студию (так они теперь называли комнату с мольбертом), Егор не удержался. Он подошел к двери. Она была приоткрыта. Он увидел ее спину. Она стояла перед мольбертом, на котором был новый холст. Но он не успел разглядеть, что на нем, потому что его взгляд упал на угол комнаты, где стояли десятки завернутых в ткань картин. И одну, самую дальнюю, она не успела закрыть.
Это был он.
Узнать себя было трудно. Это не был портрет. Это был сгусток эмоций. Его лицо, искаженное болью и гневом, его глаза, в которых плескалось отчаяние, стыд и та самая непоколебимая воля, которую он так старался скрыть. Она написала его душу. Ту самую, которую он прятал за броней принципов и долга.
Он отшатнулся, словно получив удар в грудь. Она видела его. По-настоящему видела. И то, что она увидела, ее не оттолкнуло. Она запечатлела это.
Он тихо отошел от двери, его сердце бешено колотилось. Все его представления о ней рухнули в одно мгновение. Это не была манипуляция. Это было… признание. Возможно, единственное, на которое она была способна.
Война продолжалась. Но поле боя сместилось. Теперь оно было не между ментом и мафиозной принцессой, а между двумя одинокими душами, которые боялись признаться самим себе, что в пыли этой войны они начали искать друг в друке не слабость, а спасение.
И Егор с ужасом понимал, что его следующей отчет генералу Зимину будет самым трудным в его жизни. Потому что он больше не мог писать о ней как об «объекте». Она стала человеком. И это было самой большой угрозой для его миссии. И для его сердца.
Отчет для Зимина лежал перед ним на экране планшета, белое поле, требующее заполнения. Обычно эта процедура занимала у Егора минуты: сухие, фактологические сводки. «Обстановка спокойная. Контактов не зафиксировано. Подопечная находится в пределах резиденции».
Сегодня он смотрел на курсор, мигающий в пустоте, и не мог написать ни слова. Его пальцы замерли над клавиатурой. Как описать то, что произошло? Как изложить генералу, что его целевой объект рисует его портреты, полные пронзительного понимания? Как рассказать, что они слушали Барбера в предрассветной тишине? Это не было информацией, имеющей оперативную ценность. Это было… личным. А личное в их профессии было синонимом слабости.
Он удалил начатую фразу «За отчетный период…» и с силой отодвинул планшет. Он нарушал протокол. Он позволял ей влиять на себя. Он думал о том, как она сказала: «Мы оба служим системам». И он больше не мог отмахнуться от этой мысли.
Его рацию пронзил резкий, шипящий звук, за которым последовал голос Зимина, лишенный всяких приветствий:
- Соколов. Доложите обстановку.
Егор выпрямился, хотя генерал не мог его видеть.
- Спокойно, товарищ генерал. Никаких происшествий.
- Волкова? Ее поведение?
- Предсказуемо в рамках заданных условий, - выдавил Егор, ненавидя себя за эту уклончивость.
- Не увлекайтесь наблюдением, Соколов, - голос Зимина стал опасным, тихим. - Помните, ваша задача - не сочувствовать, а извлекать информацию. Орловы активизируются. Нам нужны данные. Каналы связи Волкова, схемы отмывания, имена в органах. Все, что можно использовать. Девушка - ключ. Надавите на нее. Используйте ее… эмоциональную нестабильность.