И горе к нам идет,
Лишь голос наш звучит в тиши
Тех молчаливых вод[1]...
О, нет, кажется, там тоже что-то про воду...
- ...В горячих, медных небесах
Полдневною порой
Над мачтой Солнце, точно кровь,
С Луну величиной.
За днями дни, за днями дни
Мы ждем, корабль наш спит,
Как в нарисованной воде,
Рисованный стоит...
Рафаэль перевернул страницу и, пользуясь случаем, взглянул на Габриель. Та улыбнулась. Она постаралась, чтобы улыбка была доброй, но она получилась скорее снисходительной. Рафаэль стушевался и снова склонил голову над книгой. «Наверное, он уже давно считает меня высокомерным чудовищем», - подумала Габриель. Странно было чувствовать, что мнение этого юноши ее беспокоит, ведь она не собиралась выходить за него замуж. Более того: Габриель намеревалась в скором времени покинуть Ольдкейм. Вот только когда это произойдет - она не знала.
- ...И многим снился страшный дух,
Для нас страшней чумы,
Он плыл за нами под водой
Из стран снегов и тьмы...
Герт по-прежнему приходил к ней каждую четвертую ночь. Она заговаривала с ним о том, что ей предстоит покинуть Ольдкейм, и пыталась выяснить, так ли это необходимо, но всякий раз ее гость осторожно уклонялся от ответа и знакомить ее с другими носферату не спешил. Габриель сердилась, но большего добиться не могла. Она решила как можно более полно прожить дома оставшееся время, но прожить совсем не так, как раньше, не забываясь в суете высшего света, а уделяя внимание простым ежедневным мелочам - например, запаху книги в руках Рафаэля, отдаленных голосах в комнатах замка, игре пылинок в солнечных лучах, падающих на ковер в гостиной... усталому мудрому взгляду отца... улыбке Кетрин... Всему тому, о чем еще долго можно будет вспоминать с нежностью. И Габриель купалась в своих ощущениях, усиленных и обостренных возможностями носферату, она буквально упивалась ими... Вот только постепенно это стало ее утомлять.
- ...Мы слушали, смотрели вновь,
И как из кубка, нашу кровь
Точил из сердца страх;
Мутнели звезды, мрак густел,
Был рулевой под лампой бел...
Кстати говоря, не так-то просто сказать, к счастью ли Габриель стала обладательницей особенных возможностей. Поначалу ей это, безусловно, нравилось, хотя скорее развлекало, чем приносило пользу. А после многое из того, что стало ей доступно, начало ее тяготить. Например, было здорово видеть в почти полной темноте - но теперь Габриель могла забыть приказать зажечь свечи и пугала слуг, двигаясь в темноте легко и уверенно. К тому же, как-то раз она взглянула ночью в зеркало и разгадала загадку своего удивительного зрения: оказывается, в этой способности не было ничего мистического, просто зрачки ее глаз стали расширяться так сильно, что закрывали почти всю радужку, как это бывает у кошек. И лишь в некоторые моменты, когда Габриель удавалось словно бы видеть сквозь стены, но не глазами, а как-то еще, эта способность увлекала ее. Но такое бывало не так-то часто, к тому же всякий раз напоминало ей, кто она такая.
- ...Холодный пот с лица их льет,
Но тленье чуждо им,
И взгляд, каким они глядят,
Навек неотвратим...
Необычайно острый слух тоже поначалу нравился Габриель. Ей нравилось вслушиваться в великую симфонию жизни, в которую складывались все звуки, от голоса короля, отдающего приказы, до шуршания мыши за печью на кухне. Звуки не путались, не перебивали друг друга и не мешали Габриель - достаточно было небольшого усилия, чтобы сосредоточиться на них или же, наоборот, отвлечься. Только вот теперь Габриель слышала все разговоры знати и прислуги - все, вообще все разговоры, звучавшие поблизости, даже если они шли шепотом. И это, наверное, могло бы принести немало пользы, открыв Габриель множество придворных тайн... если бы ей это было интересно. В отличие от большинства придворных, Габриель предпочитала не знать, о чем думают и говорят окружающие ее люди. Так она могла не в полной мере презирать их и, хотя бы немного доверяя им, не чувствовать себя одинокой.
- ...Они живыми были! Как
Их прелесть описать!
Весна любви вошла в меня,
Я стал благословлять...
Усилившееся и обострившееся обоняние открыло ей ровно столько же новых отвратительных запахов, сколько приятных, причем люди вокруг, как правило, пахли именно отвратительно, если Габриель думала о них не как о пище. Кожа на руках Габриель стала чувствительной к малейшим неровностям поверхностей и оттенкам температуры, и она почти перестала снимать перчатки. Нет, она не ранилась обо все, что ее окружало, но ей казалось, будто бы она ранится. Что же касается чувства вкуса, то Габриель часто сожалела о том, что не может по-новому, с большей глубиной и остротой ощутить вкус тех блюд, которые ей всегда нравились. И хотя человеческая кровь обладала сотнями привкусов, она не могла вытеснить из ее памяти сочное жаркое под соусом, наваристые бульоны, спелые фрукты и воздушные пирожные. Габриель отчаянно скучала по человеческой еде, которая теперь для нее была вся на один вкус - словно протухшая ветошь.