Габриель сидела между сундуком и хромоногим комодом, обхватив руками колени. В комнате было единственное окно, достаточное для того чтобы проникнуть в башню или покинуть ее через него, но забранное толстой кованой решеткой. Света было достаточно, чтобы замечать, как день сменяется ночью, а ночь днем. Пару раз Габриель приходилось покидать свое укрытие и перебираться в другой угол, потому что на место, где она сидела, какое-то время падали прямые солнечные лучи. В череде дней, которые она провела в башне, был один особенно ясный. Тогда солнце заставило сделать ее по комнате целый круг, оно поминутно подгоняло ее снопом своих лучей, словно плетью. Но больше ничего занимательного не происходило.
Никто не пытался убить ее. Никто не пытался поговорить с ней. Словно стоило двери в башню закрыться, как все в замке, не сговариваясь, дружно стали делать вид, будто бы ничего не произошло. Будто бы ее и не существовало никогда - проклятой принцессы Ольдкейма. Габриель понятия не имела, что творилось там, внизу, в замке.
Она не помнила, скольких она убила. Может, двоих, может, два десятка. Не всех она убивала, лишая жизни вместе с кровью, - кого-то она могла отшвырнуть, расчищая себе дорогу и не рассчитывая силы, от кого-то она попросту защищалась. Когда Габриель думала об этом, у нее не выстраивалось в голове связанной цепочки событий. В памяти возникали только картины: вот в комнату, где лежит Кетрин, врываются люди, вот она, Габриель, бросается на одного из них, потом на второго... Много крови. Почему-то очень много крови - она на полу, на постели, даже на стенах, словно людей сильно ранили, а потом повозили по обоям, перекрашивая ткань в новый цвет... Вот Габриель бежит по коридору, а сзади крики, стоны и уже лязг оружия стражи - а она все бежит и, словно в дурном сне, никак не может добежать до конца. Вот пыльный потертый камень лестницы, вот крепко сбитые дубовые доски двери прямо у нее перед носом. Вот пыль на ее руках, пыль на ее волосах, пыль на ее платье - пыль, осевшая на все в комнате, откружив свое в воздухе.
Габриель не знала, сколько дней она провела в башне. Способность связанно мыслить вернулась к ней далеко не сразу, но и тогда она не совсем понимала, где она находится и почему. Потом она насчитала четыре дня - и с отрешенным отчаянием подумала о том, что скоро ее начнет мучить голод. Но время шло, а голода не чувствовалось. Вместо этого постепенно стали уходить силы. Габриель казалось, что она глохнет и слепнет, хотя на самом деле к ней лишь возвращались те ощущения, которые были доступны ей прежде, до ее обращения в носферату. Она не понимала, что это значит, но, собравшись с остатками сил, попыталась подобраться к окну, чтобы попробовать разогнуть прутья решетки и, возможно, выбраться наружу... Она не смогла даже сдвинуть с места комод, чтобы встать на него.
Время шло... Текло медленным потоком, таким медленным, что было непонятно, куда оно движется - вперед или назад. Может быть, оно просто колышется на месте, омывая невысокими волнами старую башню. Габриель медленно угасала под слоем пыли, как сломанная кукла, как не нужная больше в обиходе вещь. Изредка она думала о Кетрин - жива она или нет? И какие последствия для нее возымело то, что Габриель сделала, - и получилось ли? И если получилось... А если не получилось... На Стюарта она не сердилась, но и приятными мысли о нем не были. Иногда она вспоминала об отце и почему-то о Рафаэле и Анжелине. Они могли бы жить долго... Все они могли бы жить долго... и счастливо... Самой Габриель жить не хотелось. Не хотелось ей уже и выбираться из башни - хотелось, чтобы все на свете забыли о ней, навсегда оставив дверь этой комнаты закрытой.
В конце концов она впала в полубред, полузабытье, и остатками сознания решила, что, если снова наступит солнечный день, она не двинется с места и не станет спасаться от его уничтожающих лучей.
Поэтому, когда однажды ночью снаружи башни послышался шум, Габриель даже не шелохнулась. Лишь вялая мысль дернулась в ее сознании. Дождь... За стенами башни шел дождь. Сильный, хлесткий, он вился вокруг башни, обливая ее стены звенящими струями. А потом за пеленой дождя послышались голоса. Их было несколько, и с ними сливался шелест одежды, и доносились они не из-за двери, а именно из за стен башни.
Габриель разлепила склеившиеся веки, приподняла голову и мутным взглядом обвела комнату. Взгляд ее остановился на едва различимом в темноте, размытом контуре стрельчатого окна, от которого тянуло прохладой и влагой. Захотелось пить. Не крови - Габриель даже не подумала об этом. Простой воды.