Словно споткнувшись о собственное дыхание, словно вспомнив о чём-то, Леголас открыл глаза и чуть отстранился. Ну... всё, теперь бей по щекам, плачь, гони, проклинай, неистовствуй, женщина.
Гермиона открыла глаза. Она смотрела на эльфа и не находила в себе смелости сказать, что они не могут быть вместе, даже если это правда, которую она пыталась принять и навязать себе. Он уйдёт с рассветом, вместе с Братством, как было задумано, а она вернётся в свой мир ещё до его возвращения и они больше не увидятся.
На розовых от смущения щеках блестят влажные дорожки от слёз — Леголасу хочется их утереть кончиками пальцев, иссушить губами — но... в этот момент мир начинает рушиться. Её ладонь медленно и будто неохотно соскальзывает с его щеки и объятия рушатся.
— Прости… — она отводит взгляд, потому что смотреть на него слишком больно, а сказать последние слова невыносимо: — Мы не можем быть вместе.
Вот так раз и перечеркнула его чувства, словно не она льнула к его груди и отвечала на поцелуй, не она крепко обнимала, не желая расставаться. Голос впервые не дрогнул, но сердце, прошитое насквозь нитями, рвалось на части и болью звенело в ушах.
Тишина перемежается ненавистными всхлипами, она дышит не ровно — плачет, но говорит, говорит... а он не верит. Вот хоть глаза ему выколите, хоть убейте, хоть вырвите сердце из груди — не верит. Леголас видит — у неё внутри всё воет, ноет и стынет, и сама она не верит в то, что говорит. В своей отчаянной решимости отсечь его от своей жизни она роняла слова — словно отвешивала пощечины — отталкивала, раня, пытаясь спугнуть.
А он одного боялся — не удержать. И держал её так, будто сейчас сюда сбежится весь Лориэн — оттаскивать... а завтра она найдёт у себя на запястье тёмное пятнышко, синячок, который могла бы показать ему, надувая укоризненно губу — обидел! — если бы было это самое «завтра»...
Их «завтра» в его руках — плачет, вырывается, бьётся отчаянно, ещё живое, но... каждое её слово, как нож — убивает его.
— Уходи, — тихая, но уверенная просьба. Так будет легче обоим, не видеть друг друга. Волшебница чувствует, как тяжело даётся новый вдох — ком в груди становится таким огромным, что давит на сердце. — Уходи, Леголас! — повысила голос и подняла на него взгляд. Новых слёз не было, а в глазах впервые появились проблески злости. Ей хотелось провалиться сквозь землю, спрятаться с его глаз и закричать в голос. «Прости меня…»
С каждой секундой рядом, с каждой попыткой ухватиться за неё и удёржать, Гермионе хотелось поддаться. Хотелось забыть свои слова, как страшный и нелепый кошмар, от которого хочется избавиться вместе с рассветом, а после спокойно и, не думая о прошлом, крепко уснуть. Новый сон будет лучше.
— Пожалуйста... нет, — предпринимает он отчаянную попытку, сгорая заживо. Всё, что бы ни сделал, отныне только распалит огонь, уничтожит, сделает только хуже. И в её глазах — огромных, наполненных слезами — искрит злость, будто его руки — колючий терновник, и сам он, приближаясь, только больше ранит её.
Её боль обескураживает. В нём — причина, в нём — источник, и Леголас, сдаваясь, предупредительно поднимает руки с раскрытыми ладонями и отступает на шаг.
Не так, не так... внутри металась слепая ярость — сделанного не изменишь! — больно... будто от сердца оторвали кусок, выдрали с мясом и оставили, как есть — истекать кровью, саднящий обрубок души лихолесского принца. Слишком знакомое чувство — дежа вю уже лижет пятки — он отступает, словно говоря, что всё кончилось.
Он принял её решение. Понял, принял и отступил.
— Прости... за всё, — голос надламывался и не слушался, а потому — меньше всего на свете ему хотелось говорить. Обрубив малодушное желание урвать последние секунды их встречи, он решился на поступок, единственно верный, но беспощадный по отношению к себе. Последняя секунда, когда она стояла у него перед глазами, последняя секунда молчания — попытка запомнить её.
Волшебница медленно закрывает глаза, будто отказывается от его слов, и чувствует, как тело бьёт крупная дрожь. Почему же так больно… Сказать Пиппину «нет» оказалось значительно проще, чем скользкими от крови руками отрывать от себя любовь, зная, что она — это часть её сердца. Слёзы душат, но ногти лишь глубже вонзаются в плоть и безжалостно отдирают клочки дрожащими пальцами, чтобы небрежно сбросить к ногам все желания, мечты и надежды на то самое светлое, растопленное им в глубине души.