Связать лежащую волшебную палочку с Гермионой стоило эльфам нескольких минут промедления, а потом до напуганной толпы стало постепенно доходить... всколыхнулись гневные голоса, ищущий взгляд прошерстил толпу, и один за другим эльфы стали поворачиваться к волшебнице. Ближние отпрянули, как от прокажённой, поражённо глядя на неё. Не ожидали. Не предвидели. Были до смерти напуганы произошедшим...
Тишину прорезали голоса отчаянно, навзрыд рыдающей матери. Отняв ребёнка у Владычицы, эльфийка с надрывными воплями прижимала сына к груди, пачкая кровью белое платье. Подоспев, на колени рядом бухнулся отец, не веря глазам своим — сын... и за что же им это несчастье.
Найдя взглядом виновницу, мать с гневным рыком, помутнившимся взглядом выплюнула, выкрикнула в сторону Гермионы несколько фраз — в голосе звучали осколки стекла, разрывалось материнское сердце. Головы разом обернулись к волшебнице вновь, взгляды — то осуждающие, то поражённые, то искажённые гневом. Толпа будто разом ощёрилась, единодушно отделила её от себя и обвинила в произошедшем. В комнате резко похолодало, и казалось, что в этом море остро-обличительных взглядов нет ни единого просвета.
— Я не хотела… — тихо шептала волшебница, но не получала отклика. Отвести бы глаза, но они будто приросли к картине, цепляясь то за кровь, то за палочку, то за слёзы и горе матери. Живой, но изувеченный ребёнок был на её совести. Это её вина, что волшебная палочка осталась без присмотра и угодила в руки мальчика. Он мог погибнуть, но остался жив, и в гнетущих раскатах злости и страха это не звучало как утешение. — Я могу исцелить его. Позвольте мне…
Отец Ниавеля, до этого безмолвно гладящий сына по голове, поднялся, полный мрачной решимости, словно в трансе. Шепча тихо под нос непонятные угрозы, он, разрезая толпу, стремительно направился к Гермионе, и неизвестно, что было у него в голове. Плюясь скрежещущими словами, за пару метров до девушки он начал было заносить руку... Грейнджер не шелохнулась. Она чувствовала себя заслуженно виноватой и могла понять родителей, на чьи руки упало это горе.
Перед ним вырос Леголас, перехватывая его жажду возмездия, заставляя опустить занесённый кулак и остановиться. Волшебница не ждала защиты; лихолесский принц и руки, что утягивали её подальше от разъярённой толпы, служа спасением, казались ей незаслуженными. Повелительный окрик Владычицы — всё произошло почти мгновенно — и отец пострадавшего мальчишки сползает на пол, остаётся рыдать, а Гермиону тянут за плечи несколько рук, знакомыми голосами убеждая её: «пошли».
То был Арагорн; вместе с Боромиром они, словно телохранители, поспешно увели девушку с глаз толпы, пройдя по указанию Галадриэль. Это было похоже на спешную капитуляцию, бегство от развернувшейся катастрофы. Все Хранители хорошо понимали, чем в итоге закончился их прощальный вечер...
***
Гермиону оставили в закрытой комнате в компании хоббитов и Гимли. Те, попытавшись её ободрить, быстро отбросили затею; кто-то завалился спать на лавке, кто-то скорбно молчал, периодически вскидывая взгляд на волшебницу. Словно и хотел что-то сказать, а... передумал.
Минуты тянулись, как горький мёд. Время превратилось в тягучее бесформенное месиво. Сознание, наполненное мыслями о произошедшем, погрузило Гермиону в подобие транса, из которого она не могла выбраться самостоятельно. Все слова, оброненные хоббитами, пролетали мимо неё, как голоса безмолвных призраков, — холодной тишиной. Девушка не могла выбросить из головы картины, что вбились в память пятнами крови на стенах, дорожками из хрупкого стекла и детской рукой с недостающими пальцами.