Леголас чувствовал себя так, будто сердце придавила могильная плита — сковывала движения, не давала согреться, отравляя могильным холодом. Холодели кончики пальцев, померк свет, льющийся из глаз, и сам эльф посерел, выцвел, выгорел, словно потухло сияние, исходящее от него. Ворчливым свидетелем медленного увядания был Гимли, плывущий с Леголасом в одной лодке. Тому поначалу дела не было до его душевных терзаний, веслом работает, спину прикрывает, мимо цели не мажет — и ладно, значит, живой. Но пара дней тягучего молчания даже гнома довели до белого каления. Эльф, на взгляд Гимли, действительно был, как блажной — не ел, не спал, лёжа в небо таращился, молчал, как в рот воды набравши, и разговорить его не удавалось — с веслом и то вести беседы интереснее. Вот гном и не выдержал. Дёрнув за плащ, решил он разом вывалить на Леголаса всё, что думал, по поводу и без повода. И про то, что эльфы все, как один — дурни великовозрастные, и всё у них с придурью да с вывертом. И что не собирался Гимли ждать, пока остроухий прям здесь, в лодке окочурится, неделю не жрамши, и не мамка он ему — с ложечки кормить, и огреть бы его веслом, да страшно, что помрёт нежная эльфийская душенька. Леголас слушал, и впервые за последние дни начал хохотать от гномьих угроз — да так, что все хранители по команде обернулись в своих лодках, узнать, о чём спорят и смеются эльф с гномом, все дни до этого дня скорбно молчавшие.
— Страшно мне за него, — признавался Гимли, когда ночью с Арагорном выдалось дежурить. — Как с живым трупом плыву, молчит, а как спросишь — глаза стеклянные, скажет что-нибудь великомудрое да эльфийское, аж живот сразу прохватывает. Руки ледяные, да и ночью кажется, что не дышит совсем, — кивнул он на лежащего чуть поодаль эльфа. — Как помер, лежит с выпученными глазами да в небо таращится, — гном поёжился и придвинулся поближе к костру.
— Не один ты, Гимли, видишь это и замечаешь, — печально признал Арагорн и взглядом указал на другой конец лагеря, где, свернувшись клубочком, спала закутанная в плащ девушка. — Но не наше это дело, друг, и не нам к ним в душу пальцами лезть.
— Да ты посмотри на неё! — Гимли не желал угомониться, наткнувшись на предупреждающий взгляд Странника — гном своими бурными речами рисковал разбудить пол-лагеря. — Потухло солнышко наше, так и зачахнет, ест себя поедом, нас сторонится. Будто виновата в чём-то, тьфу... палочка-то не игрушка, не её вина, что малец остроухий ей трясти перед носом начал! Поговорил бы с ней, да не умею я речей вдохновенных вести, не по мне это — душу на палец наматывать. Чай не эльф какой-нибудь... да боюсь, вдруг ляпну что, совсем осерчает.
— Ты прав, Гимли, мы нужны ей, нужны друг другу, — Арагорн задумчиво подкинул в костёр сухих веток. — Я поговорю с ней. А Леголаса оставь в покое. Пока есть цель, не дрогнет его рука, а в остальном — не нам, смертным, учить его жизни.
— Домой ей надо... — согласился Гимли, глянув на Гермиону. На душе скребли кошки. — Не её эта битва, не её боль. Ей бы дома сидеть, с мамкой да папкой, девичьим забавам предаваться. Ребёнок ведь.
Элессар промолчал. Ему не нравилось то, что происходило, и дальше пускать всё на самотёк означало окончательно развалить боевой дух Братства, надтреснувший после смерти Гэндальфа.
***
Темнота опустилась на Средиземье. Устроившись на берегу реки, Гермиона слепо смотрела перед собой, отделившись от Братства. Она чувствовала себя виноватой перед всеми в равной степени. Не только перед эльфийской Владычицей и семьёй, которой она принесла горе в дом, а и членами Братства. Грейнджер не хотела вносить новый раздор между ними, а потому держалась на расстоянии, считая, что так сделает лучше для всех. Ей не нравилось, когда Леголас избегал её в Лотлориэне, а теперь поступала так же, что с ним, что с Пиппином, сведя общение с ними до минимума. Она видела недовольные и хмурые взгляды, которые хоббит адресовал спине лихолесского принца. Смута, посеянная волшебницей, всё ещё приносила горькие плоды — их приходилось пожинать всем членам Братства. Вина, как тягучий и вязкий мёд, обволакивала и неприятно липла к коже.