Бесцеремонное обращение скоро войдёт в привычку — мускулистый мужчина, голый по пояс, расшвыривает сено, горой венчающее повозку, и извлекает из-под него три тела, завёрнутых в плотную серую мешковину. С натяжкой его действия можно назвать аккуратными; по крайней мере, он никого не уронил и не ударил о косяк, занося в дом, а затем педантично сложил гундосящие свёртки штабелями.
Звук разрезаемой ткани — острый кинжал вспарывает один из свёртков — и на свет, словно бабочка из кокона, появляется девушка с завязанными глазами и кляпом во рту, лицо её искажено неподдельным ужасом. Пальцы грубо вытаскивают кляп изо рта — девушка жадно хватает губами воздух, попытка закричать — и острое лезвие касается горла с красноречивым «шшшш...».
Та же участь постигла Гермиону. Нож вспарывает мешковину так близко к коже, что волшебница ёжится и в страхе пытается отодвинуться, но ей не позволяют отстраниться и уползти — грубо сжимают пальцами скулу и тянут наверх, вынуждая сесть. Тряпка вышла и Гермиона закашлялась. Первое, чего захотелось… нет, не закричать. А грязно и совсем не в стиле леди сплюнуть на пол, чтобы больше не ощущаться этот странный и мерзкий вкус во рту.
Ноги болят, и ей совсем не хочется идти, но, выпади такая возможность, она бы бежала без оглядки, не жалея себя, если бы только могла сбежать, чтобы не знать, что её ждёт за очередной дверью этого проклятого дома. Не церемонясь, понуканиями и толчками заставили подняться. Затёкшие мышцы не принимались во внимание — девушек с завязанными глазами и руками за спиной взашей погнали в следующую комнату, где их приняли уже другие люди.
Гермиона продолжала прислушиваться, ориентируясь на звук, и сумбурно пыталась придумать, как будет выбираться из новых приключений, пока её передавали из рук в руки, словно живой товар, и вели всё дальше. Страх сдавливал всё сильнее, как верёвка, плотно обвившая шею висельника. Чьи-то ладони сильно надавили на плечи, заставляя опуститься на колени. С лица спала повязка — мир больше не был одной сплошной темнотой.
Свет от лампы жжёт глаза. Гермиона отвела взгляд и проморгалась, привыкая. После спавшей повязки мир не сразу приобретает все краски, но, чем больше она осматривает помещение, в котором оказалась, тем больше хочет вернуть её обратно, только бы больше не видеть. Незнакомая женщина не внушает доверия, а больше настораживает и подтверждает догадки волшебницы. Кажется, что хуже уже и быть не может, и лучше бы её оставили там, в окружении догорающих тел орков и павших воинов, а не были так благосклонны, послав ей ту чёртову лошадь.
Они находились в достаточно большом, грязноватом подсобном помещении. В другие комнаты вели три двери, которые были закрыты; основная деревянная лестница с чуланом под ней вела наверх, на следующий этаж. Стены были заставлены шкафами и комодами; на стенах чадили два светильника, а третий находился в руках женщины, присевшей на корточки перед пленницами и внимательно разглядывающей их лица.
Это была женщина зрелых лет, стройная и ухоженная. Длинные чёрные волосы, ещё не тронутые сединой, заплетены в толстую косу, синие глаза — яркие, пронзительные, требовательные. Весь её вид был словно вырезан из окружающей действительности, она врезалась в память, и, судя по всему, производила ощутимый эффект на мужчин.
— Новенькие, значит, — многозначительно подытожила она, придирчиво обшаривая взглядом лицо Гермионы. На волшебнице она остановилась дольше всех, глядя то на её губы, то на глаза, и думая о чём-то своём. — Открой рот, — требовательный тон, и рука, не терпя возражений, ложится на подбородок и больно давит вниз.
Грейнджер противилась приказу, но её мнение никто и не думал учитывать — грубо открыли рот, словно пасть собаки, что украла со стола хозяина незаслуженный кусок мяса. Унизительно и больно, но бывало и хуже — и шрам на руке, оставленный Беллатрисой Лестрейндж, тому в напоминание.
Сопротивление было грубо сломлено - никто не обратил на это внимания, будто иного поведения и не ожидал. Не поменявшись в лице, женщина кончиком большого пальца нажала на болевую точку на челюсти, и, воспользовавшись замешательством и болевым шоком жертвы, заглянула ей в рот, прищурившись и светя себе лампой. Сложно было понять, удовлетворил ли её результат — на лице не отражались никакие эмоции, только рассчитанная жесткость, холодные и безэмоциональные шаги на пути к цели. Она выполняла свою работу — и ей было всё равно, что чувствуют пленницы, и какие методы воздействия придётся к ним применить.