Молчание. Словно девушка и не слышит вопроса, а сознание её далеко — не то за пределами тела, не то глубоко внутри, кровоточащее и едва живое от пережитого.
— Что это значит, я тебя спрашиваю?!
Новый удар по лицу, новое падение на пол.
— Знай, я забью тебя до смерти, если ты принесла нам какую-то заразу, — резко дергает за волосы, и горячий, колкий шепот госпожи обжигает ухо. — Ты пожалеешь, что родилась. Харо! — вскакивает, обращаясь к амбалу, которому явно стало не по себе от находки. — Отведи её к лекарю, пусть скажет, что за грязнокровку ты к нам приволок. Этих мыть и в работу.
Взвились полы длинного платья, стук каблуков о каменный пол — госпожа стремительно покинула помещение.
***
— У неё жар...
— Попробуй разбудить.
— Эй, Грязнокровка...
Тонкая рука мягко трогает обнажённое плечо, словно пытаясь дотронуться до сознания.
— Не трогай! Вдруг заразна.
— Лекарь сказал, что чиста.
Рука дрогнула, но не покинула острое плечо.
— Мало ли...
Недоверие.
— Слышишь? Шепчет...
— И плачет...
— Разбудить?
— Нет. Вспомни себя.
— Да. Она не может не плакать...
День, наполненный бесцеремонным перемещением и постоянными прикосновениями чужих рук. Их было слишком много. Больше, чем за всю жизнь, больше, чем может вынести сознание и не надтреснуть.
— Это из-за неё Харо унизил нас... — плакала навзрыд светловолосая девушка, указывая на Гермиону, когда ту приволокли в общее помещение и оставили на полу — дальше сама. — Из-за неё... всё из-за неё!
После визита к лекарю на ней была простая рубаха из серой мешковины до самых пят. Руки наконец-то освободили, а помещение, куда её привели — узкий, вытянутый подвал с единственным окошком у самого потолка, засаленным и забранным толстой решёткой. Света от него не было — на стенах чадили факелы.
— Хватит орать, ну! — махнула рукой на жертву насилия другая девушка, одетая лучше и, видимо, находящаяся здесь давно, знающая здешние порядки. — Вас не единственных тут Харо воспитывал! Заткнись и успокойся.
Чьи-то руки потянули Гермиону в сторону; рядом с ней оказалась грубоватая лежанка, матрас, набитый соломой и покрытый всё той же грубой тканью, что касалась тела девушки. Таких спальных мест вдоль стены растянулось около десяти... Гермионе досталось то, что дальше всех от окна.
***
— Госпожа ведь сказала не трогать её до завтра?
— Да. Говорят, оклемается.
— Уже ночь, а она так и не сказала ни слова...
— Давай ешь, Грязнокровка!
Миска с гулким стуком падает рядом с лежанкой, разбрызгивая кашу.
— Тебя с ложечки покормить?! — грубые руки сдирают одеяло, пытаясь увидеть спрятанное лицо.
— Отстань от неё! — велит всё та же старшая, следившая за порядком в их маленьком сообществе, в котором им нужно было как-то выживать.
— Ба, да её лихорадит... под носом кровь... Грязнокровка, отзовись! — грубо трясёт за плечо, не дожидаясь ответа. — И что делать?
— Лекаря зови! — старшая встаёт и с силой бьёт кулаком в толстую, деревянную дверь, через которую они все попали в этот злосчастный подвал.
Никто не сочувствует. Все они через это уже проходили.
Гермионе снилось, как на островке посреди озера Нимродель истекает кровью мёртвый ребёнок, а на маленькое тело, склонившись, роняет слёзы огромный белый олень.
***
— Эту можно продать подороже.
— С разукрашенным лицом? Кому она сдалась, — пренебрежительно выплёвывает Харо.
— Это твоя ошибка, — повелительный тон госпожи ставит его на место — не забывайся. — Ты должен был проучить её, а не испортить товар. Мы могли получить на неё столько денег, а теперь я отдаю их лекарю!
Он виноват, но злоба внутри него клокотала и билась — найти в себе силы остановиться, когда она смотрит на него непокорно и гордо, — невозможно.