— Я могу исцелить её... — ещё не до конца понимая, предложил Леголас.
— Не думаю, что ты умеешь исцелять такие раны, мой друг, — печально вздохнул лекарь. — Прежде всего, ей нужен отдых. Оставьте её в покое до утра.
Поиски, наконец-то, принесли результат — все их друзья живы, и им больше не угрожает опасность, только... На душе от этого не становилось легче. Наверное, бешеная погоня за орками и последующее путешествие по Фангорну далось им легче, чем эта ночь под дверьми светлицы... ведь все они воины, привыкшие судьбу держать в собственных руках, и пока бежали до беспамятства, до огнём горящих лёгких, пока гнали коней, пока каждому в лицо заглядывали и душу вытрясали — не видел ли кто девушки чужеземной?... пока спешили на помощь, была занята чем-то душа, и мысли были ясны, и не так сметала разум тревога. А теперь?
Гимли взорвался через полчаса, заявив, что нет мочи у него сидеть каменным истуканом (видимо, имел в виду более терпеливого Леголаса), и он сам тут же под дверью копыта отбросит, если руки чем не займёт. Эльф смотрел на него печально, померкшим взглядом, и сам будто посерел и состарился. От этого взгляда гному хотелось треснуть бессмертного секирой, чтобы тому хоть немного кровь к лицу прилила, а толку... аж до тошноты насмотрелся он этой страдающей рожи от самого Лориэна, только в бою горели глаза прежним огнём, и узнать легко было воина, и радовалась тайно гномья душа — оживает эльф. А как оружие складывать, так вновь — великомудрое молчание, взгляд вдаль да мысли, одному Леголасу известные.
Гимли думал — найдут Гермиону, и повеселеют окончательно, и не мог даже предположить, что так дело обернётся. Сделали всё, что от них зависело — нашли, вызволили, а... нет ощущения победы, нет радости — только тягостная маета, липкое горе, неизвестность и беспомощность. Кто ей теперь поможет? Очухается ли девочка от пережитого кошмара, выйдет ли к ним навстречу, улыбнется ли, как прежде, легко и ласково?...
Арагорн ушёл спать первым, сказав, что от их ночного бдения ничего не изменится, а на дело грядущее им силы нужны. Проводив его взглядом, Гимли вопрошающе посмотрел на эльфа — ну что, остроухий, пойдёшь ли на боковую? И сам тут же понял, что не уснёт сейчас Леголас, а даже если насильно сложить — раскроет глаза голубые и без сна в потолок уставится. Знаком был гному этот взгляд, жрали поедом лихолессского принца одному ему известные мысли, такие, что Гимли на всякий случай знать не хотел — узнаешь, и жить дальше не захочется.
Словно подтвердив мысли товарища, эльф сумрачно кивнул — мол, иди, я останусь.
— Ты себя изводить да мучить волен столько, сколько душа пожелает, — решившись, всё-таки задержался на мгновение Гимли. — Да только Арагорну нужна твоя твёрдая рука, чтобы разила врага без промаха.
— Я виноват, Гимли... — шепотом озвучил свои мысли Леголас, опуская голову, словно сгорбившись под тяжестью чувства вины. Длинные пряди упали на лицо.
— Эк, чего удумал, в чём виниться-то собрался? — возмутился Гимли, угрожающе приблизившись и явно собираясь отвесить эльфу воспитательную оплеуху — другого способа достучаться до их хитромудрого разума он не знал, и виноватым себя в случившемся явно не числил. — Полно тебе, судьба так сложилась, и не поступил бы ты иначе.
Эльф не поднимал глаз.
— Я не могу отделаться от мысли... что она ждала нас. Ждала меня... и я не успел.
— Дурень ты лихолесский, если бы да кабы. Слезами горю не поможешь, хватит причитать, сделанного не воротишь, — гном широким жестом махнул на закрытую дверь. Свечи уже почти истаяли — близилось утро. — Пойди, сил наберись, утро вечера мудрее. Завтра вместе навестим её.
Глянув на гнома пронзительно, так, как Гимли всей душой не любил, эльф поднялся со своего места.
— Да, Гимли, кто, кроме тебя, сможет бессмертного с небес на землю спустить своей практичностью?
Гном не понял: то ли гордиться, то ли обижаться, но стиснул зубы и бок о бок с Леголасом пошёл прочь из коридора. Знал он, и секретом ни для кого не было — привязался душой этот остроухий к дочери людей, да так, что боль её сильнее своей чувствовал.
***
Странная штука — память человека: хорошее забывает, а плохое — помнит, будто хорошее — это пустой пшик в твоей жизни. Вон она — была вспышка радости, и нет её! А плохое… плохое, как грязное пятно на любимой вещи — и вывести не можешь, и выбросить жалко. Гермиона бы выбросила, если бы могла, но вещь обвилась вокруг шеи тугим хомутом и давила, мешала, но дыхание отчего-то поверхностное и ровное, и будто ничего не сдавливает горло и лёгкие не ноют от недостатка воздуха, а всё равно что-то не то. Ах да.. Слёзы.