Бей, сколько влезет, уже всё равно. Это та точка невозврата, пересекая которую, ставишь на себе крест и медленно доживаешь отведённые тебе дни, не думая ни о жизни, ни о смерти. У тебя есть только существование, которым ты неосознанно пользуешься, потому что больше ничего не осталось. Это тот момент, когда уже всё равно, что будет дальше, потому что мыслями живёшь прошлым, всего одним моментом, где всё надломилось и погрузилось нет… не в кошмар — кошмар остался позади, а в тянущуюся реальность, которой, кажется, конец никогда не настанет. Тело оставалось в мире, а Гермиона была где-то там, глубоко в своём сознании, которое обволакивало её незримой пеленой, но не могло защитить, потому что главный зверь остался там — внутри, вместе с ней, и пожирал её медленно и со вкусом, наслаждаясь каждой секундой стенаний и мучений.
Какое ей дело до разговоров и расспросов, какое дело до новых угроз, когда кажется, что всё худшее, что могло случиться с ней, уже произошло. Хотелось бы верить, наверное, в лучшее, но ни надежды, ни веры уже не осталось. Она ничего не ждала от времени, ничего не ждала от судьбы и богов этого мира. Не ждала вообще ничего. Забыла о боли, что расползалась красными следами по лицу, и другой, отзывающейся долгоиграющей пыткой и желанием сжаться и забиться в угол, подальше от всех, только бы не трогали.
Прошлое, настоящее, будущее — всё слилось в один сосуд и смешалось. Оно с силой бы ударило в голову, вынуждая помнить каждое слово, но в ней, казалось, не было ни единой мысли. Глаза, что смотрели пусто перед собой, не видели ни стены напротив, ни картин свежего прошлого. Отречение — кажется, так это называлось раньше. Найти бы силы, чтобы подняться, принять, пережить и научиться жить дальше, но не видно смысла. Нет ничего, что могло бы побудить желание просто попытаться. Кажется, что всё уже потеряно и не за что бороться дальше, ведь себя она уже потеряла.
Гермиона не помнила, когда провалилась в бессознательный сон. Её мозг, посчитав, что на долю девочки выпало слишком большое испытание, отключился, будто знал, что перезагрузка системы чем-то поможет, будто знал, что сон, как говорят, лучшее лекарство от всего, и что с пробуждением всё ужасное, что было в прошлом, станет чуточку легче переносить с каждый разом, как закрываешь и открываешь глаза с наступлением нового дня. Верила в это Гермиона? Нет. И не надеялась, что с новым днём станет легче и лучше, потому что жила этим прошлым.
Прошлое уступает место сну, но и здесь, как заложница своих мыслей, Грейнджер не находит покоя. Одну ужасающую картину сменяет другая, будто издевательство над и без того измученным сознанием, которое больше ничего не хочет. И согласна бы на темноту. Пустую, обволакивающую. Раньше она пугала, но теперь же казалась спасением — желанным забытьем, которое бы отгородило от пролитых крови и слёз, но покой не приходит, а как бы хотелось…
Она слышит голос через марево ускользающего сна и с трудом открывает глаза, пересиливая себя. Слабый свет, слишком яркий после сна, режет по глазам и девушка не сразу понимает, где находится, но… и не надеется, что всё произошедшее окажется сном и она окажется дома, в своей постели, в безопасности и вдали от этого мира. Гермиона ничего не забыла…
Слёз не осталось. Только солёные дорожки на бледных щеках и больше ничего. Волшебница переворачивается на бок — тело отзывается болью, но нет желания прислушиваться и уделять внимание. Боль — это уже нормально, это уже часть неё. Лицо вновь утыкается в подушку и глаза закрываются. Ей не хочется спать, только забыться. Только не вспоминать.
Напущенное безразличие — это её попытка защититься. И всё равно, что неправильно. И всё равно, что нужно переступить через себя и избавиться от навязанного кошмара. Всё устраивается и так. Зачем напрягаться? Она слышала разговоры за дверями светлицы, но не вслушивалась и не пыталась проявить хоть толику внимания и интереса — это всего лишь фоновый шум, который потонет в апатии, как и всё остальное.
Кажется, она снова провалилась в сон. Такой же мрачный, как и всё остальное, что не отличить: где реальность, а где игра сознания, подбрасывающего уродливые картины, сплетённые из страхов и воспоминаний.