***
Спутанная ночь не дала Леголасу отдыха, только больше вымотала. Сон, прогорклый и поверхностный, набрасывался и грыз душу видениями. В каждом из них пульсировало чувство необъяснимой тревоги, натягивая нервы струнами, пока не лопнут, не выдержат — его выбросит из сна в собственную постель, на смятые простыни.
Пытаясь отодрать от себя липкое послевкусие кошмара, Леголас с остервенением полощет лицо ледяной водой. Сон боится резких движений и холода и пугливо бросается в темноту, прячется, но спокойствия душе не даёт — наследил, нагадил, исчез. Ждёт новой возможности.
Эльф, накинув на плечи тёмный плащ, вышел на балкон — проветриться. Долго, неотрывно смотрел на север, словно хотел увидеть там родной лес... будто дорогие сердцу места могли притупить свербящую в душе маету. То место в мире, где неведом страх, боль и чувство потери, осталось глубоко в детстве, в памяти бессмертного эльфа — теперь же, с тоской вспоминая Лихолесье, Леголас не олицетворял его как оплот безопасности и благодати. Там так же, как и везде, пожалуй, кроме Лотлориэна, царило горе, утрата, отчаяние. Деяния Саурона погружали мир во тьму, которая шаг за шагом пожирала и его душу тоже.
Нестерпимо-страшные догадки метались на краю сознания... словно мотылёк, летящий на свет, горел, бился в агонии, отбрасывая уродливые тени. Как ни гнал от себя поганые мысли, они всё равно пробирались в разум, отравляли его организм, так, что с каждым часом, проведённом в раздумьях, эльфу становилось физически плохо. У него не было ответов на вопросы, и разумнее было подождать утра, чтобы услышать всё из первых уст, но...
Эльф закашлялся, тяжело оперевшись на стену, словно раненый.
Он молил Эру о том, чтобы отвратительные догадки оказались лишь пыткой горящего в неизвестности разума. Душа его отчаянно хотела верить, что человек, чья боль сильнее, чем собственная, избежал самой страшной беды.
Но мысли о самом страшном возникли задолго до появления в этом злосчастном подвале. Тогда, во время скачки в Эдорас, ниоткуда взявшаяся боль в самом нутре... мир перед глазами померк. Леголас пришёл в себя уже тогда, когда Гимли, охая, кулем свалился с лошадиного крупа и подполз к нему — посмотреть, не расшибся ли, ни с того ни с сего на полном скаку упавший с лошади эльф? Леголас помнил, как его скрючило, вывернуло наизнанку посреди поля — Гимли только придерживал светлые волосы, теряясь, с чего вдруг соратнику так резко поплохело. Его била крупная дрожь, на лбу — капли холодного пота градинами.
Леголас не понял тогда, с чего была эта пронзительная вспышка... чужой, не своей боли.
Теперь понимал.
Ему отчаянно хотелось верить в то, что это лишь череда досадных совпадений, и завтра она выйдет, как и прежде — лучистая, светлая... но что-то внутри неумолимо скреблось, царапая сердце: не выйдет. Не улыбнется. И все отныне уже не будет, как прежде.
***
Гермиона открыла глаза. Лучи утреннего солнца, пробиваясь через окно в светлую комнату, заиграли на поверхности карих радужек. Гермиона не помнила, что ей снилось; что послужило причиной пробуждения. Будто что-то извне дёрнуло её, вынуждая открыть глаза. Сознание затопил шум, давящий на голову, как плохая погода и несколько бессонных ночей. Она забыла, что значит прислушиваться к окружающему миру. Защитная пелена спала против воли, но нет объяснения.
Глубокий вдох и взгляд в потолок незнакомой комнаты. Усталость отступила и девушка чувствовала себя выспавшейся, но притока сил, что посетил бы её по утру, не обнаружила, она будто сама не желала пускать его в своё тело вместе с теплом окружающего мира. Мягкая постель, как и картина перед глазами, не успокаивали. Подвал с холодными стенами и своими ужасающими тайнами остался позади, но девушка помнила и не тешила себя надеждой на то, что это — кошмар, а она всегда была здесь, спала в одной из комнат дворца и не знала другой стороны Средиземья.
В комнате никого не было, когда она проснулась. Какое-то время Грейнджер провела, лёжа в постели и смотря в окно, не пытаясь увидеть там что-то, что смогло бы изменить её представление об этом месте или себе. Сколько она пролежала так — не знала и не думала, но повернула голову, услышав, как дверь в комнату отворилась. На пороге стояла незнакомая девушка, назвавшаяся Эовин. Она не пыталась навязаться, но прикладывала все усилия, чтобы случайно не ранить и заверить в том, что волшебнице больше нечего бояться, и что она хочет помочь. Дочь маглов нашла в себе силы подняться и сесть в постели.