— Утро… Доброе, — как минимум, странно это слышать от человека, у которого на лице хватает синяков и ссадин, чтобы думать иначе, не говоря уже о взгляде, подменить который Гермиона не могла даже при всём желании казаться сильнее, чем есть. Улыбнуться бы или просто попытаться, но нет, только взгляд вновь бегает по помещению, не желая встречаться с глазами членов Братства. Ей стоило бы поблагодарить их за спасение. Не имеет значения: успели они или нет — они пришли за ней. — Спасибо, что спасли меня. Снова... — правая рука сжалась в кулак, сминая пальцами юбку платья в попытке унять дрожь. Грейнджер пыталась говорить как можно беззаботнее и ровнее, но внутри всё клокотало и билось о край переполненной чаши, которая в любой момент могла треснуть и затопить её снова. Она справится. Должна справиться.
Первым, конечно, с наигранной радостью приветствует её Гимли с застрявшими в бороде кусочками мяса, потрясая птичьим окороком и приглашая её за стол, к себе поближе, отведать вкуснятины. Потомок Дурина делал всё возможное, чтобы не акцентировать внимания на настроении девушки, и за это она была ему благодарна. Подрывается со своего места Эовин — проводить Гермиону к столу, усаживая напротив гнома, рядом с Арагорном. Элессар приветствует её, стараясь найти в себе спокойствие — учтиво и добродушно, но и ему не удаётся скрыть неловкости, сковывающей движения. Волшебница слабо кивнула в ответ на приветствие, сложив руки на коленях.
Вышел из своего угла Леголас, натянувший на лицо улыбку и сказавший ей «Доброе утро»...
Некоторые поступки до того кажутся нелогичными, что найти им объяснение если не невозможно вовсе, то настолько сложно, что и пытаться не стоит — потратишь лишь время. Грейнджер увязла в себе, как в топи, и барахталась в ней, отчего погружалась ещё больше, рискуя не выбраться вовсе. А ведь должна была помнить, избегая взгляда, что именно эльф подарил ей долгожданный и спокойный сон без кошмаров. Что именно рядом с ним ей хоть на немного стало легче и вернулось утраченное чувство безопасности и доверия. Всё утонуло в чувстве надуманной вины и сомнениях, будто волшебница была настолько слепа, что не замечала взгляда лихолесского принца.
Гермиона чуть отклонилась от стола и немного повернула голову в сторону эльфа, чтобы посмотреть на него. От неё не укрылась натянутая улыбка и глаза, что больше не сияли так ярко и маняще, как два серо-голубых огонька. Леголас не лучился теплом, будто что-то вытянуло из него всю радость, как паук, что высасывает жизнь из пойманной мухи. Этого достаточно, чтобы вновь отвести взгляд и сжать пальцами юбку платья, сдерживая эмоции.
Все они разом ощутили колкую, морозную атмосферу недосказанности, повисшую за столом. И как ни старались обойти эту неловкость Хранители — она никуда не исчезала, и чем отчаянней была попытка не замечать произошедшее, тем сильнее впивалась в больное место. Гимли — как всегда, грубовато и по-простецки, пытался шутить и балагурить, но выходило также уместно, как балалайка на похоронах. Арагорн отмалчивался, вернувшись к делам насущным, к обсуждению отступления из Эдораса.
Если бы Эру мог услышать его мольбы... то Леголас кричал бы в голос, моля изменить судьбу. Двери трапезной распахнулись, и все как по команде, резко развернули головы и смолкли, будто умершего увидели. Тишина повисла настолько звенящая, что слышно было её шаги по каменному полу. Эльф, стоя в тени, проглотил горький ком, застрявший в горле. Вот она, перед ним, каждый шаг её — и надежды осыпаются битым стеклом... он, как никто другой, видит, как тяжело ей даётся это.
Видит, как ей больно. Ей страшно.
Леголас пытался поймать взгляд Гермионы, но он постоянно ускользал, словно волшебница тщательно избегала необходимости видеться с ним. Он чувствовал, как отчаянно она боится... но чего? Этот страх исходил от неё, словно от затравленного зверёныша, напуганного и готового бежать. Она была натянута, словно вот-вот готовая лопнуть струна... ей мучительно хотелось сбежать отсюда — только куда?...
Домой?..
Леголас тяжело вздохнул, возвращаясь мыслями к воинской стратегии. Она имела полное право избегать его. Он... опоздал.
И в череде тяжких испытаний, выпавших на её долю, была и его вина.
Несколько дней голодовки должны были сказаться, но Грейнджер оставалась в том эмоциональном состоянии, когда не просто кусок в горло не лезет, а думать о еде не хочется. Это, конечно, не помешало Гимли всеми правдами и неправдами соблазнять её аппетитно выглядевшей птицей, которой он то размахивал перед её носом, то так активно жестикулировал ею, будто в руке у него была булава, а не надкусанная ножка. Его старания прекратились, когда вынужденно угостился Арагорн, а что ещё оставалось, когда птица летит тебе прямо в рот?