— Будет и на него проруха, а то ишь, неуязвимый сын лесного народа! Ни еды, ни сна ему не надо, ни стремян, ни поводьев, да и голова непонятно зачем нужна... — Гимли словно задели за живое. Как истинный гном, он не мог стерпеть, что пришлось принять помощь от высокородного эльфа, и что хоть в чем-то Леголас был лучше него. — Да только перехвалил сам себя, что за коня одними коленями цепляется! — не сумел он не поддеть эльфа. — Как из Фангорна вышли в первый день, пополудни, так на полном скаку сверзился, как только ещё шею себе не сломал! Вернули коней — валяется в пыли, стонет раненой косулей, да жестоко наизнанку выворачивается, рожа одного оттенка с лесами ненаглядными... мы уж испугались — надорвался, помрёт, но Гэндальф над ним что-то пошептал, воды из фляги хлебнуть дал, и отпустило бедолагу... Видать, и эльфа бесконечной погоней умотать можно...
Чем больше Гимли говорил, тем сильнее росло беспокойство Гермионы. Она позабыла об Арагорне и не то изумлённо, не то с испугом в глазах смотрела на говорившего гнома; Гимли рассказывал ей всё новые и новые подробности незабываемого путешествия. Девушка посерела. Она была настолько занята собой, что не заметила, как плохо другому. И не просто знакомому, чья судьба протекает мимо неё, а тому, кто уже давно стал ей небезразличен.
Гимли понял, что рассказал лишнего, когда увидел лицо Гермионы. И укорил бы себя за болтливость, а сказанного не воротишь, как и не закроешь глаза на очевидное... Не понимал гном, что они ходят вокруг да около, маются, и себе и другим жить спокойно не дают.
— На вас посмотреть... Оба хороши. Два сапога — пара, не поймёшь, ни то воздухом, ни то дурью собственной насыщаетесь. Он же с самого Лориэна жрать перестал... — понизив голос, помрачнел Гимли. — И не спит, лежит, в небо на север смотрит... Говорит — не надо оно ему. Да только дураку известно, что даже бессмертный на одном святом духе мечом долго не помашет, откуда силе-то взяться? Ты же глянь на него! — махнул он рукой в сторону эльфа, появившегося в поле зрения; на вершине холма Леголас вглядывался в даль, силясь рассмотреть возможного врага. — Не могу я его больше уму-разуму учить, мочи нет, пришибу дурака! Хоть ты вразуми, а то я секирой трясти начну, когда аргументы покрепче закончатся...
Вразуми… Легко сказать, да сделать сложно, когда из собственной башки дурь выветривается неохотно. Девушка перевела взгляд; Леголас был далеко. Гимли всё говорил, но она не слушала продолжение поучительной тирады потомка Дурина. В произошедшем была её вина. Она не забыла о решении, которое приняла в Лориэне, и том, что, казалось бы, должно было остаться во владениях Галадриэль, а не тянуться за ними разорванным сердцем, которое ищет утраченную часть себя, в стремлении обрести покой. Её чувства ничуть не изменились, но причин сторониться на одну стало меньше, и, как казалось, в сравнении с ней попытка сохранить доверие между членами Братства, — незначительная предпосылка держаться в стороне и всё рушить своими руками. Она бы и забыла об этом, как только бы увидела его живым, если бы не…
— Гимли, Гермиона! — подошёл Арагорн, прерывая беседу. — Собирайтесь, мы выходим.
Поток мыслей прервало появление Элессара. Грейнджер перевела взгляд на Арагорна, осознав, что пусто смотрит себе под ноги в повисшей тишине. Ей было над чем подумать. Глаза вновь нашли эльфа, смотрящего вдаль.
— Вкусно тебе было? — ехидно спросил гном, выжидающе глядя в лицо мужчине.
Вздёрнув брови, Элессар не смог сдержать расплывающуюся на лице улыбку, и оба заразительно расхохотались.
***
Новый привал наступил уже ночью; загорелись костры в угасающих сумерках, люди Рохана, пользуясь своим небогатым скарбом, кашеварили и разбивали места на ночлег. Гермионе была выдана небольшая кадка — спуститься к сиротливо пробирающейся меж камней речке и наполнить емкость водой, чтобы напоить лошадей. Роханцы заботились о своих лошадях прежде, чем о себе, да и видели, что Гермиона и рада быть полезной и занять чем-то руки, лишь бы не оставаться тет-а-тет с грызущими её мыслями.