Волшебница резко села. Несколько секунд она жадно глотала воздух; плечи содрогались от дыхания, и по телу пробегала одна волна дрожи за другой. Вокруг непроглядная темнота, а тело колотит от испуга. Глаза в панике ищут источник опасности. Здесь его нет. Это всего лишь сон, но до того мерзкий и страшный, что ей больше не хочется спать — ей страшно вновь льнуть к постели и пытаться заснуть. Вдруг он снова приснится?
Лучше бы они остались в городе, дожидаться армии Сарумана во дворце короля, чем шли в поход вместе с остальными. Гермиона, слепо следовавшая за остальными членами Братства, не думала, что среди других беженцев вновь встретит хоть кого-то из фрагмента своей жизни, который пыталась забыть. Меньше всего ей хотелось видеть Мерсера, как он врывается в светлые сны, безжалостно разрушая их, как слабую и пугливую надежду, что вновь пыталась вернуться к ней.
— Гермиона, что случилось? — выползла из-под грубоватого одеяла ещё не проснувшаяся Эовин, спавшая с волшебницей бок о бок. Короткого взгляда было достаточно, чтобы понять — крик ей не приснился, и это кричала девушка, что сидела рядом и пыталась отдышаться. — Что произошло? — резко проснувшись, всполошилась племянница Теодена.
Гермиона перевела взгляд на Эовин, собираясь ответить, чтобы не сеять панику почём зря, как заметила, что своим криком переполошила весь лагерь. Хорошо ещё, что не ходила во сне, а по пробуждению никого не ударила. Нарушила традиции избиения лихолесского принца — уже хорошо. Спокойнее от этого, правда, ничуть не стало.
Небольшой навес скрывал от моросящего дождя женщин, тесно прижавшихся друг к другу, чтобы согреться и уснуть. Казалось, что весь лагерь переполошился, ища взглядом источник ночных воплей — все повскакивали со своих мест, кто-то в испуге прижимал одеяло к груди, кто-то молился, кто-то схватился за оружие: вдруг напали враги?... В темноте перед навесом замелькали силуэты воинов с факелами в руках, прочёсывающих территорию, и только трое из них точно знали, кто может так кричать во сне...
Волшебница ощутила неловкость за то, что перепугала всех, и, опустив голову, виновато бросила негромкое «извините». Все были на нервах и боялись, что армия Сарумана настигнет их раньше, чем они доберутся до Хельмовой пади. Любой шум, в особенности испуганный крик, — нежеланное явление в рядах и без того напуганных людей.
Арагорн и Леголас заглянули под навес первыми. Эовин мгновенно охватило волнение — она жаждала внимания, пусть даже такого. Найдя взглядом Гермиону, в испуганных глазах которой был буквально написан уже знакомый им сюжет ночных кошмаров, Арагорн покинул навес и пошёл успокаивать лагерь. Послышался его властный голос: всё в порядке. Ложная тревога. Проводив его взглядом, Леголас, нагнувшись, прошёл под навес — ему приходилось чуть ли не присесть, чтобы поместиться там.
— Снова кошмар? — это был даже не вопрос, а констатация факта.
Волшебница отвела взгляд и приобняла себя рукой. Её ответ не требовался — всё и так слишком очевидно, чтобы лишний раз подтверждать, а рассказывать о кошмаре, переживая его вновь, хотелось ещё меньше. Достаточно осознания, что это всего лишь игра её разума; он вертел её желаниями и страхами, выдавая непредсказуемые и не всегда приятные картины. Это просто нужно забыть. Сны не материальны. Но спать всё равно не хотелось, чтобы лишний раз не искушать судьбу.
Люди вокруг с интересом наблюдали, что же будет делать эльфийский воин. Это внимание сковывало. Леголас неуверенно глянул по сторонам — чужие глаза сосредоточились на нём, и никто не хотел вновь спрятаться под одеяло и досматривать свой сон, позволив ему без посторонних глаз позаботиться о ней. До сих пор это было нечто интимное, тихое и скрытное, но война диктовала свои условия. Послав к прародителю все заинтересованные взгляды, эльф приблизился к Гермионе, опускаясь рядом с ней на колени. Сухость под навесом была весьма условная, а с него натекло ещё больше воды; мокрые волосы прилипли к щекам, на лице — крупные капли и потёки. Ливень унялся, оставив после себя неприятную морось; к утру она должна была разойтись.