— Ну.. — прервал её размышления голос гнома. Гермиона растерянно посмотрела на Гимли. — О чём задумалась?... Идёшь, витаешь где-то, — потомок Дурина взмахнул рукой, но, вспомнив о лошади, быстро перехватил рукой поводья. Строптивое животное ему мало чем нравилось, особенно после первого падения. Ему бы сейчас ехать верхом на чём-то более близком и родном, а приходится на этой кляче мозоли на заднице натирать. — Я же вижу. И тебя эльфийская магия не минула.
Грейнджер отвела взгляд, чувствуя, как на щеках заиграл румянец.
— Да пусто тебе краснеть, а то я не видел, как вы там в дождь миловались, — тихо посмеивался гном. — Весь лагерь своим криком переполошила. Я и обернуться не успел, как гляжу, а он уже рядом. Прытью долетел, как рысак! И жмётся всё рядом, жмётся. И глаза ему пытливые не мешают, ишь! А ещё эльф, — веселился потомок Дурина, смущая девушку ещё больше.
— Гимли, — чуть укоризненно одёрнул его Арагорн, но не смог сдержать весёлой улыбки.
— Пропала девчонка, — тяжко вздохнул гном и улыбнулся в бороду, чуть посмеивающимся взглядом поглядывая в сторону девушки. Что ж одному остроухому от его шуток страдать.
***
Переход был долгим и утомительным, но надежда на спасение придавала им сил. Они оттягивали неизбежное, и судьба решила напомнить об этом новой кровью.
Шум. Растущая паника. Неизвестность. Гермиона остановилась, непрерывно смотря на линию горизонта, куда ушли мужчины. Меньше всего волшебнице хотелось оказаться в центре нового сражения, едва вздохнув легко и свободно. Первым показался Арагорн; мужчина спешно возвращался к ним. Беспокойство легко читалось на его лице.
— Волколаки! Уводите людей!
Люди переполошились. Спокойствие покинуло их; известия вселили ужас в их души. Гермиона сделала несколько быстрых шагов вперёд, к холму, где в последний раз видела эльфа, что скрылся у неё из вида. Подхватив подол мешающего платья, она собралась подняться выше, когда перед ней вырос, как стена, Элессар.
— Назад, — и развернул её, не спрашивая, давая лишь краем взора заметить знакомый силуэт. Живой и невредимый, но сердце всё равно не на месте. Вдруг что случится? Грейнджер терзали смутные сомнения и осознание того, что даже окажись она рядом, то будет лишь мешаться под рукой без своей волшебной палочки.
У неё нет былой силы. Стоило бы поучиться у сына эльфийского народа хотя бы лук в руках держать. А что она? С голыми руками выйдет против врагов? Кто позволит ей сражаться бок о бок с мужчинами? Гермиона прекрасно понимала, что уроки владения мечом, полученные хоббитами и ей в переходе от Арагорна и Эомера мало чем помогут делу. Она не искусный воин и скорее станет помехой на поле боя, чем сделает что-то существенное.
— Иди к Эовин. Уходите в ущелье, — коротко бросает Элессар и спешит оседлать лошадь, чтобы вступить в новый бой.
Гермиона хотела оказаться в другом месте; взгляд цеплялся за горизонт, выглядывающий из-за зелёного холма. Плечо тронула Эовин — ей, как и волшебнице, не хотелось уходить и оставлять того, кто ближе всего сердцу. Они вынуждены бежать и жить с неизвестностью, лишь надеясь на лучший исход. Это слишком страшно — быть один на один с мыслью, что это может быть последний раз, когда она видит его живым.
***
С тобой хоть однажды было такое?
Никогда не привыкнешь хоронить друзей... с каждым разом — как удар в одно и то же место.
Это первая смерть бьёт без предупреждения, сталкивает с неизвестностью — так, что в первые секунды растерянности... не веришь. Не знаешь ещё, что само известие о смерти — самое малое из того, что ждёт впереди... что придётся вынести. Малодушно надеешься, что вот она — смерть, как она есть, нагрянула, отгремела похоронными хлопотами, и больнее, чем в первые дни, уже не будет...
Ошибаешься. Будет. Боль — она не в минутах прощания. Не в ритуалах, не в слезах, не в трауре.
Коварство первой смерти в том, что вся лавина не обрушится сразу. Она поселится внутри, затаится в буднях, отравляя по капле весь организм. Боль хочет, чтобы её чувствовали... И напоминает о себе. Мелкими, колкими деталями... досадными «если бы», сослагательным наклонением, тем, что могло бы быть... и уже никогда не случится. И больнее всего бьёт не известие о смерти, а сама смерть — вместе с умершим она забирает часть твоей жизни. И вот тогда, выплакав все слёзы, ощущаешь всю разверзшуюся пустоту, потому что она начинает резонировать. С каждым днём, с каждым воспоминанием нарастает набат трагедии, и в душе начинает звучать боль — расстроенной гармонией, глухой тоской по обрывочным моментам, воспоминаниям... остывает его недопитый отвар, пустеет место за столом, а здесь должна была быть его шутка... его рука, его взгляд, его помощь, защита, его жизнь.