— Лего… — Гермиона остановилась на полушаге к нему.
— Оставь его... дай одному побыть, — придержал её за руку Гимли, провожая взглядом знакомую светлую голову, теряющуюся в толпе. Волшебница бросила неуверенный взгляд в сторону эльфа. Меньше всего ей хотелось оставлять его одного. Не сама ли не так давно пряталась с болью от других? Сердце вновь сжалось. — Он ему и друг, и брат... был, — потянув девушку за локоток, гном повернул её к Эовин, которая буквально посерела от горя. Взгляд её метался по лицам пришедших, веря и не веря, ища любимого среди толпы...
Увы. Он не придёт. И, осознав эту невозможную истину, Белая Леди Рохана опустилась на каменные ступени и исступленно зарыдала.
Гермиона перевела взгляд на Эовин. Теперь её черёд подставлять своё плечо роханской княгине.
***
Унять бесконечные потоки слёз невозможно, когда сердце грубо разбито. Чувство утраты напоминает огромную пасть с острыми клыками. Та схватит и медленно перегрызает плоть, давая прочувствовать каждый клык, что врезается в кожу и раздирает её, проникая всё глубже, а после отступает и тянется отголосками тупой боли, давая короткий перерыв, чтобы мученик не успел привыкнуть к боли, и начинает сначала, проделывая это снова и снова, делая боль невыносимой.
Грейнджер оставалась рядом с Эовин, пока не почувствовала, что она лишняя. Проплакав у неё на коленях от первой вспышки горя, Белая леди Рохана тихо лила горькие слёзы, оплакивая Элессара. Волшебница невесомо гладила её по волосам и молчала. Её взгляд пусто смотрел перед собой, а мысли занимал лихолесский принц. Наблюдать за чужим горем невыносимо, и руки опускаются от осознания, что ничем не можешь помочь. Она слишком слаба. Не в её силах что-либо изменить.
Волшебница подождала, пока Эовин, измученная слезами, провалится в сон — ей знакомо это состояние, когда отрекаешься от себя, пожираемый болью, и думаешь о том, что мог бы сделать, окажись рядом. Ведь тогда, в переломный момент, она была здесь, в безопасности, а могла сражаться вместе, могла что-то изменить и повлиять на ход событий. Это чувство, как отрава, что подпитывает боль.
Грейнджер старалась следовать совету Гимли и не идти за Леголасом, но не могла позволить себе оставить его одного. Леголас нашёлся на одной из самых высоких башен крепости. Ветер шелестел длинными волосами, взгляд был направлен в даль, изредка опускаясь на покоящуюся на ладони подвеску. Всё, что у него осталось. Частичка его души.
Волшебница остановилась в нескольких метрах, смотря ему в спину. Она не знала, что должна сделать. Что сказать? Леголас заговорил первым, нарушая гнетущую тишину:
— Это подвеска Арвен... его возлюбленной. Дочери Элронда, внучки Галадриэль... — произнёс он, обращаясь к девушке, что приближалась к нему со спины. Он ни с кем не спутал бы хорошо знакомую поступь Гермионы, хотя больше не знал, а чувствовал, что именно она не сможет оставить его со своим горем один на один. Девушка перевела взгляд на подвеску, покоившуюся на раскрытой ладони эльфа. — Свет вечерней звезды, что никогда не угаснет... — длинные пальцы прикрыли кулон. Снова тяжёлый вздох. — Я не знаю, как... я должен вернуть её, — трудно быть горевестником. Леголас помолчал. — Но Арвен... не сможет больше жить в этом мире. Её душа погибнет от тоски.
Он знал, что Гермиона его слушает. Знал, что будет услышанным...
— У нас... всё иначе, чем у людей. Эльфы любят лишь один раз, и сходятся только с теми, с кем готовы разделить свою жизнь. Эльфы умирают не от старости... а от меча. И от горя.
Гермиона не представляла, что можно сказать Арвен, ведь все слова, как бы тщательно их не подбирали, прозвучат безжалостно и, приобретя форму кинжала, вонзятся прямо в грудь. Это всё равно, что убить её своими руками.
Медленной поступью волшебница подошла к эльфу. Гермиона протянула руку, но тонкие пальцы не коснулись спины, замерев в сантиметрах от неё. Объятия ничем не помогут, сколько бы она ни пыталась привлечь его внимание — оно приковано к горю. Никакие слова в мире, известные волшебнице, не могут заменить ни друга, ни брата, ни товарища. Не смогут и заполнить дыру, что образовалась в груди от пронзившей её стрелы. Вырвали, но от наконечника осталась рваная рана и сейчас она кровоточила, напоминая червоточину, что поглощала всё вокруг себя. Со временем она затянется, но грубый шрам останется, как вечное напоминание о крупице жизни, которую унёс с собой павший воин.