Верила ли она в то, что говорила? Или просто пыталась найти хоть где-то надежду, чтобы слабо, но поверить в то, что исход не предрешён, что у них ещё будет возможность вновь встретить рассвет, не оплакивая павших любимых? Гермиона не знала ответа, но пыталась заново научиться верить и надеяться.
Длинные пальцы чуть сжали свет вечерней звезды, чувствуя тепло девичьей ладошки... Арагорн знал это, когда шёл сюда, но встретил свою смерть в другом месте. Всё ли сделал он, что хотел на этой земле?... и поступил бы иначе, если бы знал, что умирать так быстро и так безоглядно — на поле битвы, даже не будучи похороненным?...
— Если завтра нам умирать... я не буду жалеть о содеянном, — что-то решив для себя, эльф ступает к ней на шаг ближе. Его рука ускользает из её ладоней, лишь вскользь давая прикоснуться к чужой холодной и утраченной любви; волшебница оказывается в его объятиях, что столько раз защищали её от внешнего мира, от боли и страха. Она не отрывает взгляда. Молчит, будто разом позабыла все слова, что когда-либо знала.
Закат давно отгорел за их спинами, за горой, а на землю спускались сумерки.
— И не хочу жалеть о том, чего не сделал...
Смерть близкого человека резко и безжалостно сбрасывает на землю даже бессмертное существо — наша жизнь не вечна. Станем ли мы бояться, сомневаться и ждать, если уже завтра все это потеряет своё значение? Страх быть отвергнутым полыхает внутри — и пускай горит! Пусть бушует, пусть мечется, уже завтра он станет бессмысленным!
Прикрыв глаза, он касается щекой её виска, чувствует кожей шёлк мягких волос. Гермиона закрывает глаза. Наклоняет голову чуть на бок и прислоняется к нему виском; легко трётся об него, прося немного ласки и нежности. Руки сходятся у него на спине в некрепких объятиях и чуть сжатые пальцы касаются лопаток. Она дышит медленно и сердце тяжелее бьётся в груди. Простоять бы так вечность, не отпуская его от себя, но чувство скорби и сожаления поедают без остатка, вселяя смуту и темноту там, где в искренности купается светлое чувство.
— Amin mela lle... — шепчет Леголас.
Грейнджер помнит эти слова, сказанные ею у реки. Помнит, что они значат. Толика сожаления, но нет сомнения. Что думать о прошлом, когда новый рассвет может стать для них последним?
Страшно ли вновь открыться, будучи не раз отвергнутым?... Страшно, но куда страшнее смерть, затаившаяся в завтрашнем дне. Она поджидала Арагорна на этом проклятом поле, настигла исподтишка, подлая… оставив после себя пустоту, звенящую душераздирающим «не успел». Это чувство горело изнутри эльфа, и слова, что сорвались шепотом, не требовали от неё ответа. Да и какой может быть ответ? Либо «нет», и завтрашняя смерть станет долгожданной гостьей, которую эльф примет с радостью…
Либо «да»… и тогда у них ещё есть надежда на «завтра».
Между признанием и ответом секунды, что растянулись в целую вечность глубиной с омут на дне серо-синих глаз. На дне замер страх, покрывающий внутренности тонким слоем морозного инея.
Гермиона поворачивает голову, касается лбом его виска и лишь тогда открывает глаза. Она медленно отстраняется, совсем немного, чтобы взглянуть на него. Медлит с ответом, хотя знает, что молчание режет остротой неизвестности и страхом непринятия. Один раз она уже оттолкнула его от себя, когда он открылся. Знал ли, что хотела другого? Поверил ли её словам или всё ещё надеялся, что это неправда? Все вопросы разбиваются о грубое прошлое. Боль… но она остаётся не озвученной и тонет в желании податься навстречу. «Примешь ли ты меня такой? Ответ уже прозвучал. Но знаешь ли ты, что за тайну я храню, не желая делить ей? Сможешь простить мне мою слабость?»
Леголас ждёт: не спугнуть бы, не обидеть… А нервы, словно тетива, дрожат от натяжения. Прислушиваясь к чувствам, он ждёт — его рука набита поражать свою цель, и он, как никто, знает, как одинаково губительны нерешительность и нетерпение.
Руки по его спине поднимаются выше, едва касаясь, тревожа чуть прохладную материю, пока не окажутся на крепких плечах. Она подтягивается ближе, уменьшая между ними пространство, и льнёт к груди, когда ладони, прошелестев по скулам, касаются щёк, оглаживая их большими пальцами. Взгляд бегает по его лицу, но каждый раз возвращается к серо-голубому омуту, в котором она хочет увидеть тепло. Она всё ещё беспокоится и всё ещё чувствует себя виноватой за то, что не может ему помочь, не может забрать его боль. Переложить бы его руку к себе на сердце и тихо прошептать: «Оно твоё. Бери», но все слова тонут. С каждым шагом всё тяжелее дышать. Найти бы чуть больше смелости для ещё одного шага.