Времени всегда мало, когда влюблён. Разорванная череда поцелуев привела к новому теплу. Волшебница льнула к груди Леголаса, вновь чувствуя оберегающее тепло. Какое-то время она ответно всматривалась в его лицо и мягко улыбалась, разделяя его радость, и на душе становилось светлее от мысли, что где-то и как-то она всё же смогла поселить в нём частичку утраченного света. Горечь утраты не исчезнет и не станет слабее от её стремления стать ближе, но так ещё есть хоть небольшая надежда на то, что ещё не всё утрачено. И где-то совсем глубоко внутри трепещет страх и нетерпеливо ворочается — он не забыт и не сгинул, не отпустит, грубо и дерзко вцепившись; шипит и вьётся, как змея, что только и ждёт подходящего момента, чтобы впрыснуть новую порцию яда, но неохотно отступает. Её солнце рядом и гонит его, как тень, прочь.
Ладони опустились ниже, объятия стали крепче. Грейнджер спрятала лицо в кромке плаща и груди эльфа, глубоко вдохнула и закрыла глаза, прислушиваясь к его голосу. Она сожалела о том, что не сделала этого раньше. Она отмела все мысли и перестала думать прошлым — от неё ускользало настоящее.
— Я жалею лишь об одном... — заговорил Леголас. Размышления к звёздам — девушка пряталась где-то у него на уровне груди, укрытая от ночного холода и окружающего мира. — Время. Так мало времени для нас...
— Но оно ещё есть, — шепчет она и в её глазах он впервые за долгое время видит надежду.
Ладонь ласково гладит плечо девушки, но к молчаливой нежности примешивается скорбь. Его рана ещё слишком свежа, чтобы просто забыть и отдаться во власть внезапно нахлынувшему счастью. Этот поцелуй должен был быть другим... освободив от невыносимых мук сомнения, он заполнил мысли слепящим светом, окрылил и подарил мгновения пронзительно-сладкого наслаждения, но не мог перебить чувства горечи, похороненного в потайных уголках души. Словно огромный сноп пламени сыплет искрами в небеса на фоне стылого зимнего кладбища, тех мест, куда никогда не проникнет тепло.
***
Счастье спит на его плече... тихое, тёплое, солнечное даже в темноте. Где-то на грани сна и реальности, там, где окружающий мир утопает в золоте летнего утра, где вкрадчиво колышется янтарная листва, где нет ни времени, ни грядущей битвы... Забрать бы её туда, где никогда не бывало зло, где тень не касалась тонких, резных листьев, где воздух чист и сладок, а в душе царит спокойствие и единение с природой. Длинные пальцы поглаживают острое девичье плечо, ворошат отброшенные на спину волосы... он закрывает глаза, а вдыхает момент, и кажется, что без вина пьян. До того блаженное чувство — слышать сонное дыхание спящего кареглазого счастья, чувствовать эфемерную тяжесть девичьей ладошки у себя на груди, любоваться ей, пока она спит...
Лучше бы он не решился, лучше бы струсил, потому что сложно придумать более страшную смерть, чем та, что ждала его в завтрашнем дне. Умереть, когда в груди до ощутимого жара бьётся жажда жизни — мыслимо ли?... Душа не знала любви, не знала чувств, переполняющих через край, которыми хочется делиться и получать радостный отклик — знаю, чувствую, люблю тебя... С их места не было видно земли и казалось, что за кромкой башни простирается безгранично-звёздная мгла, и они в этом мире вдвоём, на берегу неба... И стоило прикрыть глаза, как воображение рисовало образы, от которых на лицо без спроса наползала чуть смущённая, но светлая улыбка: лёгкая корона на её волосах, в глазах — блеск ожидания... и он бы нервничал немного, ждал её у алтаря — а вдруг передумает?... но не передумает, появится, величественная и кроткая, изысканная и ясная, строгая и чуть с искринкой... такой, что предназначена лишь ему — и он за этот блеск в глазах, за хитринку, за прищур, за ласковость, за улыбку её готов врыть в землю Мглистые Горы, а Барад-Дура разобрать по камушку... лишь бы она улыбалась так ему, и только ему.
К светлым мечтам примешивается толика грусти. Как бы хотелось провести с ней всю жизнь... прожить каждый момент, наполненный её присутствием, найти сотни, тысячи способов сказать ей о своей любви — поцелуем, вздохом, прикосновением...
Время. Слишком мало времени, чтобы жалеть о том, чего не сделал... ускользающее настоящее сопело на груди, укрытое от всех ветров Средиземья, а ему отчаянно хотелось жить. Дальше. С ней. Хотелось простых вещей, о которых до этого не мнилось и не грёзилось — видеть утром её растрёпанную макушку на соседней подушке. На церемониальных мероприятиях держать её пальцы в своей руке. Она вкрадчиво и едва ощутимо поскребётся в ладонь, давая понять, что мыслями очень далеко от вопросов внешней политики... и это невинное прикосновение вышибет из головы все мысли, кроме одной, и имя ей: Гермиона.