Хотелось простых вещей, в которых живут, играют и бесятся, взрослеют и растят детей, мудреют и старятся... Теперь мир без неё немыслим. И, может, небесные светила не обрушатся, а люди не заметят, как погаснет на небе ещё одна звезда, но его мир без неё станет хуже самых тёмных закоулков Мордора — непригодным для жизни. Он не хотел жизни без неё. Теперь точно — не мог представить...
***
Время ускользает из рук, как непослушная шёлковая нить, что не даёт себя схватить и крепче опутать ладонь, только бы не отпустить от себя, только бы не дать сбежать. Последняя ночь всегда коротка и за разговорами она, казалось, незаметно пролетала, как стремительная птица, мимо. Гермиона не помнила, в какой момент, сморенная усталостью, уснула. Как странно… Только рядом с любимыми засыпаешь там, где, казалось бы, при недельной бессоннице и смертельной усталости, глаз бы никогда не сомкнул. Волшебница желала бы не засыпать, но тепло окутавшего её плаща и крепкие объятия, что привлекали её к себе, оказались лучшей постелью из всех, что она знала. Как не жаться к груди, вдыхая родной запах, и не искать у него тепла и защиты, когда кажется, что мир не существует за пределами этих объятий? Леголас был её миром.
Тонкая грань сна разрушается, а причина ускользает, как рука, что слабо касается плеча. Гермиона открыла глаза. Вокруг темнота и взгляд упирается в мягкую ткань, чей цвет не разобрать из-за недостатка света. Волшебница проморгалась, осознавая, что уснула. Она упустила момент, когда поддалась соблазну, позволила себе закрыть глаза и раствориться в уюте и нежности, но этого мало, иначе бы она не проснулась, верно? Грейнджер чувствует, как от размеренного дыхания вздымается грудь, на которой она лежит, прижимаясь виском и щекой; чувствует, как она двигается у неё под ладонью, что слабо и будто всё ещё сквозь сон приобнимает его. Сколько времени прошло с тех пор, как она уснула — не важно, Леголас рядом, а этого более чем достаточно.
Волшебница подняла голову и заметила, как близко теперь его лицо. Он тоже уснул. Не тревожить бы, дать поспать перед грядущей битвой и набраться сил, но времени так мало, а сделать хочется так много..
— Я люблю тебя, Леголас, — тихо шепчет и не знает, слышит ли он её, но так осторожно касается его щеки пальцами, боясь потревожить, что сама пугается прикосновения к тёплой коже. Чуть приподнимается и подтягивается, чтобы мягко коснуться губами скулы, а после выше.. к губам. Украсть поцелуй, что спрятался в уголке его губ, кажется, здесь она оставила его перед тем, как уснуть.
Леголас не заметил, как сон окутал видениями, погрузил в мир грёз, неспокойный, но благостный, наполненный юношескими мечтами. И сквозь сон донёсся вкрадчивый шепот, и губы тронула улыбка — сон это или явь? А есть ли им теперь разница?
Его кожа пахла свежестью утренней росы, дыхание — набирающими цвет лесными травами... Хрупкое волшебство её прикосновения, сказочный миг между сном и пробуждением — он успел поймать его и испить, перехватив её поцелуй. Миг сбывающихся желаний, на исполнение которых он и не надеялся.
Полжизни отдать бы за то, чтобы это мгновение повторилось...
Обнимает её, прижимая к груди.
— Я люблю тебя... — поцелуй в макушку — непослушные локоны щекочут нос... вдыхает аромат волос. — Каждый миг своей жизни я хочу провести с тобой... — гладит по спине, по плечам... — Ты — удивительная... ты — мой дар и моя благодать.
Слова... всё не то и не так! Не о том... и он чувствует, как рушится, как ускользает волшебный, сказочный миг накалившегося добела наслаждения — поймать бы, вернуть... остановись, принц, ты не можешь сделать этого.
Не благословлены... не обвенчаны... Какой в этом толк, если завтра их настигнет смерть? Если бой, предрешённый задолго до решающего дня, не сулит ничего кроме новых потерь и боли, что прервётся вместе с замахом меча врага, и тьма наступит на горло и поглотит, не спрашивая. Будущего нет, есть только сейчас, и от осознания ускользающего времени не становится легче. Имеют ли они право на запретные желания или плод, сорванный с чужого древа, сгниёт в ладонях и обратится в пепел раньше, чем она успеет поднести его к губам? Грейнджер уже чувствовала, как путается в терновнике, что разросся по стволу до самых веток. Это неправильно. Этих мыслей быть не должно. Но отчего же так мучительно больно приходит осознание, что они не могут разделить одну судьбу на двоих? Отчего его ответ оказался так важен, что выкинуть его из головы невозможно?