Разве это справедливо — прятать всёх жен, матерей, дочерей и сестёр в пещерах, а её одну выставлять сражаться наравне с мужчинами? Или все вечерние посиделки у костра, сбитые в кровь ноги и пережитые битвы стёрли в их глазах её право нуждаться в защите?
Леголас хорошо понимал поступок Арагорна, но не мог принять его. К долгу и чести примешивалась личная привязанность и душила, не отпуская — хуже всего быть повешенным на распятье враждующих чувств. Он представлял её в бою — вся мощь волшебства среди сражающегося месива… и внутри закипал отчаянный протест.
Нет. Этого не может быть. Он не допустит. Пальцы сжимаются в кулак, глаза в пол, темнеют от ярости… и в тот же момент он не видит — чувствует её приближение, словно мир теряет краски, а сердца касается колко-холодная рука. Ещё не взглянув на неё, Леголас чувствует — она всё слышала.
Руки Гермионы тянуло к земле от осознания — не сказал. Это равносильно лжи, которую не озвучили. Он принял решение за неё, не соизволив поинтересоваться, чего она хочет, что сама считает важным. Смешно слышать выступления Элессара, который отправлял Эовин глубже в ущелье, отсиживаться там, но был против того, чтобы с волшебницей обошлись также. Племянница короля Рохана с мечом справляется лучше мальчишек, на которых шлем болтается, как волшебный котелок, и держит уверенней и крепче в руке стариков, которые в руки уже давно ничего тяжелее клюки не брали.
Грядущая битва — не лучшее время для выяснения отношений и перепалок, которые сотрут всё светлое, что было до этого, и оставят горькое послевкусие от разговора, но разве Грейнджер могла смолчать? Как можно примириться с тем, что она знает, что может помочь и повлиять на ход событий, быть рядом до последнего, а не отсиживаться вместе с другими и ждать — откроются ли двери вновь и увидит ли она возлюбленного в числе вернувшихся или так и не узнает: жив ли, когда сама падёт от меча врага, ворвавшегося в павший последний оплот людей Рохана.
Пальцы сильнее сжимают плетёную корзину, но Гермиона не сдвигается с места. Она неотрывно наблюдает за происходящим, будто каждую секунду отказывается от услышанного. Волшебница не желает верить в то, что он так поступил. От понимания, что Леголас пытается сделать лучше и защитить её — легче не становится, и только Арагорн, в спешке столкнувшийся с ней в проходе, приводит её в чувства. Странник чуть виновато склоняет голову и уходит, оставляя её наедине с решением.
Волшебница медленно проходит через толпу, не замечая никого, кроме Леголаса. Сжимая в руках плетёную корзину, она останавливается в метрах двух от эльфа, смотря на него.
— Почему ты не сказал мне? — спрашивает тихо и в её словах не зарождается будущая буря. Слишком спокойно. И слишком больно. Только по рукам видно, как внутри нарастает напряжение и вот-вот выплеснется наружу. Кажется, что вокруг все притихли, не то от любопытства, не то от нежелания случайно попасть под руку к разозлённой девушке. — Ты не имел права принимать за меня решение.
Леголасу понадобилось мужество, чтобы поднять глаза и встретиться лицом к лицу с последствиями своей ошибки.
— Я лишь хотел сберечь тебя, — тихо произносит эльф, зная, что она услышит его. Как объяснить ей, как вложить в слова те чувства, которые съедали его в тот день, когда она вышла к ним из спальни — не Гермиона, а лишь тень отгоревшего солнца? Как показать ей, чем она была — не силой, не волшебством, не яростью битвы, а болью, страхом, призраком, отголоском пережитого кошмара? Нежелание жить веяло от неё кладбищенским холодом. Было невозможно отдать ей палочку, зная, каким оружием она становится в её руках.
Больно. Обида, как падальщик, севший на грудь, вырывает кровавыми кусками всё прекрасное, что лихолесский принц своими же руками создавал в ней, вселяя новую надежду там, где, казалось бы, её уже больше не будет. От подорванного доверия становится тошно и больше всего на свете Гермионе хотелось услышать, что это неправда, что никакой палочки нет и Леголас не пытался решить её судьбу, не считаясь с ней, но… когда он поднял взгляд и посмотрел на неё, ещё ничего не сказав в ответ, Гермиона уже знала, что другого не будет.
— Пойдём отсюда. Пойдём… — роханцы пожирали их заинтересованными взглядами, желая увидеть развитие событий. Эльф и так весь день мучился ощущением, что за их ночной встречей следила вся Хельмова Падь, и позволять чужим взглядам попрать их разговор он не собирался. Увлекая за собой вяло протестующую Гермиону, лихолесец, не церемонясь, прорезал толпу насквозь.