Следуя за эльфом, пытаясь отцепить руку или остановиться, Грейнджер думала о том, что сейчас, как и в минуты накатывающего горя и отчаяния, как никогда хочется оказаться дома, где есть мама и папа, где есть друзья, которые бы отгородили её от всего этого. Как никогда хотелось ощутить поддержку матери. Без слов почувствовать, как она прижимает её к своей груди и мягко гладит по волосам, желая забрать боль дочери, только бы снова увидеть её улыбку. Хотела бы видеть старых и добрых друзей, с которыми прошла через многое, а ведь битва должна была сделать их сильнее. Но отчего же тогда так… обидно и больно?
— Леголас, отпусти меня, — она пыталась придать голосу строгости, но… что-то изначально не заладилось. Одно дело — поучать младшего брата Хагрида, как нерадивое дитя, которому нужна крепкая рука, другое дело — пытаться держать под контролем эмоции, когда больно. Перед ней не ребёнок, свершивший безобидную шалость, а мужчина, чей поступок режет сильнее, чем самый острый клинок Средиземья. Маска обиды выставлялась в свету искажённой строгости и стремления не устраивать выступление на виду у всех. Всё, что он делал — из желания защитить её, но Гермиона не могла поставить себя на его место и придти к выводу, что, возможно, поступила бы так же.
В сравнении с тем, что она пережила до этого, кажется, что погибнуть, случись так, в десятки раз лучше и, как Грейнджер полагала раньше, что ничего уж хуже её приключений в гнездовье продажной любви нет. Оказалось, что есть — когда дорогой тебе человек.. эльф… решает обезопасить тебя, но, не осознавая того, толкает на мучительное проклятие неизвестности и ожидания. Сейчас ей кажется, что нет ничего хуже этого. Знать, что он там, сражается и может погибнуть, что прошедшая ночь и в правду может оказаться для них последней, а эта ссора — ужасным прощанием, о котором она будет сожалеть каждый день своей жизни, если боги этого мира заберут его.
Теперь же, когда ей снова захотелось жить, именно благодаря нему, он не позволял ей быть рядом из страха потерять её, но ведь и она стремилась к нему по той же причине. А Леголас будто не замечал этого или считал, что его желания важнее. Это бесчестно. Она тоже имеет право решать. Столкнулись два упрямца, которые не желают уступать и давят своей правильностью. Вот только правда у каждого своя. Разве он уже не понял, что она не ищет смерти? Что не желает снова становиться тенью и добровольно тлеть, как уголёк, на который вскоре наступят, оставив лишь золу и пепел с чёрным смазанным пятном на земле. Ему ли не знать, как теперь она хотела жить с новой силой?
Они плутали каменными коридорами, пока не вошли в первую попавшуюся комнатку со скрипящей на ржавых петлях дощатой дверью. Гимли потерялся где-то по дороге — ему было не успеть за быстроногой парой, да и Леголас не сильно заботился о том, чтобы у гнома был шанс их догнать. Грядущая ссора не желала третьих ушей.
— Гермиона, послушай меня внимательно, — словно продолжая прерванный разговор, обратился к ней Леголас. Движения его были скованны, а в голосе звучал холод. — Я не хотел лгать тебе, но не мог поступить иначе. — Ложь была противна его существу и отравляла хуже змеиного яда. Заведя руку чуть за спину, Леголас пальцами вытащил магический предмет из ножен кинжала и, коротко глянув на него, протянул волшебнице.
Гермиона смотрела на причину их раздора, касаясь пальцами знакомого древка. Она знала, какой силой обладала и что могла бы сделать, окажись палочка у неё в руках намного раньше, но это оставалось в прошлом, и должно было погрязнуть в нём, когда волшебница нашла для себя причину переступить через грязь и идти по тропе жизни дальше.
— Это твоя палочка. Пообещай мне, пожалуйста, что ты укроешься со всеми в пещерах, и моё сердце в битве будет спокойно… Ибо ты — в безопасности.
Грейнджер крепко сжала в руках палочку и подняла взгляд на эльфа.
— Но ты не сможешь пообещать мне того же, Леголас, — карие глаза сердятся и неотрывно смотрят на избранника.
Вот превратить бы его снова в оленя и запереть где-нибудь для профилактики, но нет же… мы слишком для этого правильные! Можно читать морали, обижаться и злиться, выливая тонну абсолютно ненужных слов, когда и по хмурому выражению лица видно, как она относится к его поступку, но Гермиона в этот раз была краткой.