— Я не буду стоять в стороне, — решительно заявила волшебница. Палочка вернулась к ней за пояс, где ей и место. Девушка удобнее перехватила двумя руками корзину, из-за веса которой левая рука уже начала уставать, и направилась к выходу, ставя этим точку в их разговоре.
Преградив ей путь, эльф ладонью упирается в дверь буквально перед её лицом. Резко и непримиримо смотрит на неё, безжалостно отрезая ей путь на стены крепости.
— Только через мой труп, — и почему-то это даже не кажется метафорой. — Пойми, я не смогу сражаться и оборонять крепость, всех этих людей, помня о том, что ты подставляешься под удар. Я буду защищать тебя, — взмолился эльф, пытаясь воззвать к разуму. В конце концов, должно же где-то проснуться чувство долга и засесть досадной занозой на всю оставшуюся жизнь... он — воин. И только потом — её избранник.
Гермиона остановилась и шумно выдохнула; неужели думала, что сможет уйти вот так просто? Она смотрела перед собой, в повисшем молчании взвешивая решение. Отпустить его и терзать себя догадками, не находя себе места в окружении таких же, как и она, или же упрямо стоять на своём, убеждая себя, что так сможет чем-то помочь? Почему-то вспомнились её нелепые попытки развязать завязки в Мории — больше мешала, чем помогала. Это другое, но...
Она перевела взгляд на эльфа, всматриваясь в его лицо. Грейнджер ещё не забыла, что ей показало лориэнское зеркало, но не знала, какое из двух её решений приведёт к тому, что она видела.
— Я... — девушка запнулась. Слова нашлись не сразу. — Мне страшно.
Всё напряжение схлынуло, словно кто-то снял крышку с кипящего котла — сдуло пар, успокоилась бурлящая поверхность. Леголаса словно развернуло на сто восемьдесят градусов, сменив гнев на… жалость?
Нет. Острое желание защитить от всех бед и страхов человека, без которого невозможно представить жизнь. Теперь невозможно.
— Мы не знаем свою судьбу, но я чувствую, как к стенам Хельмовой Пади неумолимо подступает смерть, — ступив на шаг ближе, эльф невесомо обнял волшебницу, словно отгораживая от мира. Глянув в сторону, эльф задерживается взглядом на небольшом оконце в стене, разделяющей их и оживлённую улочку крепости. — Эти люди… они боятся её, — голос бесцветный, словно поседевший от прожитых лет. Взгляд Гермионы также устремляется к окну. Жители Рохана сновали туда-сюда, словно гигантские муравьи. — Я чувствую страх, что живёт в сердце каждого.
Он переводит взгляд на Гермиону, смотрит ей в глаза, словно в душу заглядывает. Неприятно и колко, словно знает всё наперёд.
— Но не в твоём. Ты не умереть боишься.
Страх смерти естественен для всего живого, но Гермиону страшило другое — будущее, которое могло свершиться.
— Я боюсь, что больше не увижу тебя.
И именно поэтому всеми силами хотела бы защитить своё солнце от темноты, что наползала на Хельмову Падь, стирая надежду.
Эльф прикрывает глаза, в молчании касаясь губами лба девушки. Поцелуй-признание, такой, что без слов объясняет — его душа боится не своей смерти. Не раздумывая, он отдаст жизнь, лишь бы умирать, зная, что победили… зная, что её жизнь не прервётся, и его гибель не будет напрасной… но будущее скрывалось за неизвестностью. Упрятать её в убежище только через обещание вернуться — но разве может он позволить себе ещё одну ложь во спасение? Зная, что не в его руках воля выполнить обещанное… но в его силах дать ей надежду, только где взять её, если у самого в душе всё воет и стынет, будто на кладбище? Отставив корзину на пол, он долго и молча обнимает волшебницу, вдыхая запах каштановых волос… непростительно долго для ускользающего дня перед битвой — пару минут, не больше, отнятых у гонки с погибелью парой влюблённых.
— Я обещаю, что вернусь, — решившись, прошелестел он около её виска.
Гермиона прижимается к нему, и он чувствует её ладони, что крепко ложатся на его руки чуть выше локтя; пальцы сжимаются — она не желает отпускать его от себя, и, кажется, всё ещё смотрит в окно, только бы не встречаться с ним взглядом.
— Ты сможешь, — тихо шепчет, убеждая не то себя, не то его, что эта битва не станет последней, что у них ещё будет будущее.
Гермиона поднимает голову и смотрит в его глаза открыто, не боясь показать надежду на лучшее, что плещется на дне её глаз; и будто немо вопрошает: «ты мне веришь?».