— Как нет...? — не поверил Гимли, глянув на Гермиону, как на помешанную. — Да не может он брони не носить, не может быть такого.
— Нет.. — больше для себя повторила девушка, чем в попытке доказать гному свою правоту. Кому, как ни ей, знать, что там у эльфа под рубахой ничего нет. Ну.. в смысле... Есть, но брони-то точно там не было! «Ну, знаете ли!».
Её в пещеры, а сам не потрудился даже, следуя примеру Гимли, озаботиться защитой. В оленя бы превратить, чтоб неповадно было, и ведь найдёт способ добавить ей лишнее волнение.
— Не носит, — хмуро буркнула волшебница и как-то уж больно рьяно дёрнула на себя кольчугу, стараясь занять руки делом, но мысли, как ни пытайся, наполняло растущее беспокойство. Вот и что с ним делать? Бегать следом по всей Хельмовой Пади с бронёй в руках, уговаривая надеть? Не сделает же, ну.
— Дык... как он... впереди всех со своим луком лезет, а грудь тряпками прикрыта?! Вот дурень лихолесский!... — только всплеснул руками гном, принявшись костерить эльфа, на чём свет стоит. — Дикарь лесной... чучело огородное... — потрясая рукояткой меча (клинка в ней давно уже не было), сотрясал воздух Гимли, метясь взад-вперёд мимо Гермионы. — Стрела орочья вежества не знает, плечо отхватит и принцу, и гоблину последнему. Дать бы ему по шее... — и истинный сын гномьего народа уже вознамерился было воплотить свою угрозу в жизнь, засучив рукава к выходу, как внезапно его сотряс вставший поперёк горла вопрос. — Постой. А ты-то откуда знаешь?
Гермиона уже готова была чуть ли не на седалище подпрыгивать, поддакивая решительно настроенному гному, а то и с транспарантами бы вышла и бросала бы эдакие лозунги в защиту одного непутёвого эльфа, как вдруг осеклась на своей же неосмотрительности.
«Ну и куда тебя твоё волнение завело?».
Поздно уже язык прикусить. И вот как объяснить, откуда она знает, не вдаваясь не то что в детали, а в причину таких знаний вообще.
— Я же волшебница, — как с можно более непринуждённым видом пояснила Гермиона, горделиво, как умела, а сама даже глаз не подняла — всё делала вид, что важной работой занята, но румянец-румянец! Проказник пошёл против дочери маглов, затанцевав на щеках и так бесстыдно хохоча, что захотелось тихо и под шумок куда-то улизнуть в ущелье, только бы не пришлось думать, как выкрутиться. Надо сказать, что от нагоняя это Леголаса спасло — Грейнджер нашла себе в лице гнома другую проблему.
— Что, голышом всех видишь?! — воскликнул Гимли и демонстративно прикрыл ладошками причинное место. — Я те дам, волшебница, а ну глаза опусти! Опусти, сказал, не верши непотребство! — потрясая кулаками, он вспомнил, что руки-то убрал, и, охнув, вновь спешно прикрылся. — Срамота-то какая, как тебя земля-то носит, а? Стыдобище...
Их смех сотряс стены Хельмовой Пади — заливисто смеялась Гермиона, держась за живот, басом и рокотом вторил ей, ухахатываясь, Гимли. Люди не то испугались, не то удивились — давно уже не слышали такого заразительного, душевного хохота, пробирающего до самого нутра.
***
Отголоски битвы тонут в шуме нарастающего беспокойства. Кажется, что в ущелье голоса испуганных замолкают лишь для того, чтобы прислушаться — не пали ли ещё? Страшней всего услышать тишину в ответ, не зная, что происходит там, наверху, живы ли ещё те, кого отчаянно ждут, не теряя надежды? Вернутся ли отцы к сыновьям и дочерям, мужья к женам? Чьи имена пропоют в погребальной песне? Если будет кому петь..
Голоса женщин сливаются и напоминают рокот испуганного зверя, загнанного в угол. Находиться среди них — мучительное испытание. Иногда Гермиона, будто поддаваясь порыву, быстрыми шагами направлялась к выходу из ущелья, но останавливалась и подолгу прислушивалась, не зная, чего ожидать от конца этой битвы. Время остановилось.
Сейчас бы Гимли сюда, чтобы своими шутками да прибаутками разрядил гнетущую атмосферу, да только понимала волшебница, что в этот раз смех не прорежет воды беспокойства и страха, в которых барахтались все, кто остался по другую сторону битвы. Ждали, и в своём ожидании каждая рисовала в голове картины будущего, которого боялась больше всего. Грейнджер, устроившись на грубом камне, иногда поднимала взгляд на матерей — женщин, что только ради детей натягивали на лица улыбки, шептали на ухо им обещания, пытаясь успокоить, заверить, но верили ли сами в то, что говорили? Нет. Она это чувствовала, читала по их взглядам каждый раз, когда они, целуя дитя в макушку, обращали взгляд в пустоту.