Эовин, рьяно рвавшаяся в бой, подходила к разорванным сражением семьям, пыталась поддержать их, хотя сама, как замечала Гермиона, не раз бросала обеспокоенный и опечаленный взгляд на вход — она боялась, как и все, что не вернутся дорогие и любимые, ведь орочий рог уже давно протрубил, призывая их на бой, а вестей всё не было. Ожидание давит на виски неизвестностью и оттого ещё тяжелее находиться в каменной клетке, где шепот молитв заглушает испуганный плач.
Сердце сжимается в груди — ей и самой страшно и по встреченным взглядам с Эовин становится ясно, что их чувства схожи, они не одиноки в своих страхах, но упрямо борются с ним, не принимая помощи. Голову занимают разные мысли и иногда порождают искреннее желание треснуть остроухого принца, который так и не соизволил последовать примеру гнома и надеть доспехи — как со смертью играется, будто всеми силами пытался не возвращаться. Разумно ли испытывать судьбу на прочность?
Дуралей лихолесский. О чём только трёхтысячелетняя головушка думает? И сказать бы, что влюблённому все мозги сильное чувство выбило, так нет же, он и до неё с жизнью и смертью игрался, будто не ценил. Вот и кто ещё из них ребёнок? Мальчишка…
Шум. Новые звуки прорываются в стены ущелья и вместе с ним, перепугано загалдели женщины — в своих самых ужасных предположениях они уже проиграли эту битву, потеряли родных и близких и вот-вот готовились воссоединиться с ними в другом мире. Гермиона подскочила, прорезала толпу, спешно подбираясь к Эовин — леди Рохана остановилась у входа — она чувствовала, как тьма пробирается в оплот людей и душит всепоглощающим страхом женщин, что остались у неё за спиной — им нужна защита и вера. Последнего уже не хватает. Волшебница сжимает в руке волшебную палочку и рвано выдыхает, не отрывая взгляда от дверей. Шум нарастает и уже не остаётся сомнения, что сражение достигло и их, но знать бы — живы ли там, наверху, те, кого отчаянно ждали?
Животный рёв орков устрашает; двери под их натиском открываются и впускают врагов внутрь. Перепуганные женщины кричат наперебой и в шуме всё тонет. Будь осторожен в своих желаниях — обе хотели оказаться в сражении и они его получили, но рок судьбы слишком жесток, он искажает желание и подаёт его на подносе так, что не имеешь права отказаться от отравленного угощения. Всё, что ей остаётся, — пустить в ход магию, чтобы помочь Эовин, и надеяться.
— За любимых! — крикнул кто-то за спиной, и в орков полетело всё, что только под женскую руку попадало, включая возгласы «убийцы!», «чудовища!» и обещания, что они не сдадутся. Нет ничего страшнее и непредсказуемее разъярённой женщины, которая отчаянно пытается защитить то, что ей дорого — меча не надо, мы и подручными средствами, как говорится. Не было бы всё так печально, можно бы и посмеяться, наблюдая со стороны, но всем не до смеха. Выпады с болью, будто в душе со страхом уже смирилась с тем, что потеряла, и оттого, не жалея себя, бросалась в бой.
Знал ли Леголас, что, как бы ни желал, не смог уберечь волшебницу от сражения?
Время, что остановилось ожиданиями, теперь же бежит так быстро, что за ним не угнаться. Все мысли покинули голову, оставив лишь неумолимое желание защитить, обезопасить, и где-то глубоко внутри себя надеяться, что лориэнское пророчество не свершится.
За сбитым дыханием, она не сразу услышала тишину — сражение стихло. Орки больше не лезли в ущелье, опасность миновала, но Гермиона всё ещё сжимала в руке волшебную палочку и чувствовала, как рука дрожит. Сверху доносятся голоса, но не разобрать: победы ли врага или их, и новые шаги — они прорезают напряжённое молчание, вынуждают сжаться и приготовиться к худшему. Секунда на принятие, и самодельное оружие падает к ногам со звоном под плач. Кто-то не выдерживает и так быстро несётся вперёд, что едва ли не сбивает с ног таких же других, которые в числе пришедших за ними видит родное лицо, с которым в мыслях уже несколько раз попрощался. Живы. Вернулись.
Грейнджер не чувствует вкуса победы, только цепляется взглядом за толпу, где в счастливом рыдании женщин воссоединяются семьи, а где-то тонут в горе от плохих новостей, и сама она отступает, будто уже и не верит, что вернётся. Плеча касается ладонь, волшебница ещё не видит лица, но слёзы наполняют глаза — раз, и она резко оборачивается, тут же повиснув на шее лихолесского принца. Он сдержал обещание, вернулся, и все страхи разбились; ей кажется, что в её мыслях образ Галадриэль, смотрящей на неё, улыбается. Эта ночь не будет последней.