— Знакомый звук, правда? — ухмыльнулся он, шепча ей на ухо. — А теперь посмотри на своего защитника, — обогнув девушку — здесь работа сделана, мужчина играл на публику. Он заговорил громко, чтобы каждый в тронном зале, услышал его. — Я прав, — торжествовал Мерсер, любуясь своей работой. — Все видели, что я не лгу! — он победоносно взмахнул рукой с зажатым в ней оторванным рукавом платья; надпись зияла на открытой руке.
Девушка опустила голову, накрыла ладонью шрам на руке — абсолютно бесполезный жест. Она чувствовала прикованные к ней взгляды, слышала перешептывания ристанийцев, и больше всего боялась поднять взгляд и посмотреть на принца. Он не заслужил этого.
— Это ещё ничего не значит, — пытался сгладить ситуацию Арагорн и крепче сжимал плечо друга. Глаза не обманывали, но самому не хотелось верить в слова, сказанные бордельщиком. Они все знали, где нашли волшебницу и понимали, что время, проведённое в доме терпимости, сказалось на девушке больше, чем бы им всем того хотелось. Вот результат.
— Что я говорил, — продолжал наслаждаться своей победой Мерсер, гордо выхаживая в центре образовавшегося круга. — Ваша волшебница всего лишь продажная блудница, — хмыкнул, усмехаясь; к ногам девушки упал клочок оторванного рукава.
Грейнджер с силой сжала руку, надавливая на кожу ногтями. Секунда. Две. Эмоции берут верх над самообладанием и под торжествующий хохот головореза она стремится покинуть торжественный зал, только бы скрыться с глаз каждого из них.
Средь бессмертных неведома злость; мирское проходит, а вечное выше зла.
К эльфу не пристанет грязь, как к белому лебедю.
Мимолётнее человеческой жизни — ярость.
Среди эльфов высокомерно твердят: месть — удел смертных.
Арагорн смотрел и понять не мог — то ли эльф, выворачивающий плечевые суставы в руках удерживающих его роханцев, поубивать всех решил, то ли сейчас пойдёт и в бочке утопится... А Леголас не видел уже ни света, ни тьмы, ни правды, ни разума. Всё внутри выло, стыло, ныло, а он сам в это всё не верил... всё свалилось слишком быстро и слишком много: так, что, кажется, все остальные дела разом померкли, потому как случилось непоправимое. И тут как не три — не отмоешь, хоть всю жизнь на это положить — не получится... Хотелось скинуть всю эту тяжесть и мерзость и полететь в небеса. К звёздам, к матери, под крыло Эру Илуватар, который не то торжествовал, не то сочувствовал, чёрт его разберёшь. Чьих богов они прогневили своим нахальным решением любить не потому, а вопреки?
Эта грязь смоется только кровью.
— Он убьёт его! — воскликнул нестройный ряд голосов в унисон, бросившись разнимать сцепившийся на полу комок двух тел, смертоносное сплетение светлого и тёмного. Со стола схлынула лавина роханцев — защищать своего; пропустив удар сердца, вытаскивать друга нырнул Арагорн. Прикрыв рот от ужаса, смотрела на растущую драку Эовин, не видя друзей за спинами своих соплеменников. Очнувшись от оцепенения, кинулась было молотить кулаками широкие спины зрителей, и, впрочем, осталась незамеченной: собралась азартная толпа. Поглазеть, как свои бьют чужеземцев.
Безуспешно пытались пробиться к центру храбрые хоббиты. Плюнув на свою затею вразумить толпу, Эовин бросилась за отцом.
Все как-то резко забыли о Гермионе; кто бы знал, что обличение продажной женщины дойдёт до такого побоища.
Леголас и Арагорн встали друг к другу спинами — не в первый раз... не в последний. Слаженно, как один воин, безжалостно — к ним никто не проявит жалости. И если бы кто-то и мог в этой толпе чужаков вступиться за друга без оговорок, то он был здесь — прикрывал спину, бил так, чтобы не убить, а так, опрокинуть... Арагорн молился в тот момент лишь об одном — чтобы кто-то вмешался, прекратив бессмысленный бой, а там... разберутся. Рассудят. Как-нибудь...
Леголас не думал ни о чём. В мыслях — пелена, белая вспышка, сминающая разум и хвалёный королевский самоконтроль. Так больно и унизительно его ещё ни разу не били — в самое слабое место, исподтишка и без объявления войны. В отличие от Арагорна, он не сокращал удар... всё, что билось мыслью в голове — это добраться до торжествующей рожи подонка, очернившего его возлюбленную, и стереть эту ухмылку с лица.
Доказать всем, что это ложь. Доказать всем, что она чиста. Да он готов был наизнанку вывернуться, вспороть горло Мерсеру и всем его дружкам, объявить войну и разобрать Рохан по камушку, лишь бы не осталось больше сомневающихся в том, что всё сказанное — лишь грязь, и никто здесь не стоит и ногтя оскорблённой Гермионы.