Прогрохотал голос Теодена, дерущихся разнесло в разные стороны — кого-то к стене, кого-то под столы и лавочки. Шелестя меховой мантией, прошёл мимо них король — воплощение праведного гнева — а за ним, стуча по полу посохом, Гэндальф Белый. Арагорн по инерции придерживал друга за плечо, Леголас, поднимаясь с пола, утёр тыльной стороной ладони кровь с уголка губ. Мерсер был помят, но почти невредим, и его бравада потускнела с приближением правителя.
— Что за смута заставила вас сойтись в столь низкой и недостойной воина свалке в день празднования нашей общей победы?! — свысока и грозно произнёс Теоден, отвешивая слова, словно оплеухи хулиганам-юнцам. Леголас с тяжёлым сердцем слушал короля, предпочтя не встречаться взглядом с Гэндальфом, что смотрел в их сторону. Что-то выгорело в его взгляде, в образе, словно тёплое пламя, что грело и не смело обжечь, вдруг взросло до огненного столпа и истлело до чёрной золы.
По беглому рассказу Эовин её отец знал, что вся суть дела проста и стара, как мир: нажравшись, местные горлотяпы обхаяли какого-нибудь высокородного иноземца, тот обиды не стерпел, ну а коневоды единодушно пошли квасить его высокоблагородную физиономию и придавать ей рельефный оттиск местных дубовых полов. Поруганная честь и достоинство — то ещё орудие убийства перед пьяной роханской толпой, хуже бумажного летучего змея против огнедышащего дракона. Так, только раздразнить...
Ну а ему теперь в который раз вершить суд так, чтобы и своих в обиду не дать, и иностранцам не дать повода пойти вооружённым до зубов войском отмывать сегодняшний плевок в душу.
***
Дверь в комнату Гермионы скрипнула, по полу закралась полоска света — спустя почти час. Неслышные шаги и дыхание выдали Леголаса, да и кто бы другой к ней пришёл? Скрывшись с глаз всех, волшебница спряталась здесь, в темноте; сидя на полу, она уже не пыталась утереть с лица слёзы. Эльф присел к ней на пол, за спину, не зная, с чего начать. В темноте не видно лица — и к лучшему.
Лучше ей на него не смотреть.
Казалось бы, уже и слёзы выплакала и в них нашла своё очищение, а стоило ему в комнату прокрасться так тихо, присесть позади, как девушка сильнее обняла колени, притянутые к груди, и ладонью накрыла шрам — своё наказание, чтобы полоска света не тронула и он не увидел. Лицо отвернула, будто лишний раз не хотела в глаза смотреть и показывать слёзы тому, кто и так достаточно видел и слышал.
Леголас кладёт ладони вначале на предплечья — не бойся, не обижу — а затем обнимает со спины, уткнувшись носом в густую копну каштановых волос... Молчанием говорит — не отпущу. Не оставлю. Не отступлюсь. Волшебница с силой зажмурила глаза и не заметила, в какой момент накрыла его обнимающую руку, сжав, и уткнувшись в неё носом, словно во всём искала возможность спрятать лицо.
— Завтра на рассвете состоится поединок, — произнёс Леголас, касаясь уха негромким голосом, как горькую, но закономерную весть.
Как отрезвило и уже не до слёз. Гермиона встрепенулась в объятиях эльфа, подняла голову и обернулась. Хотела сказать — да слова в горле застряли. Будь в комнате света больше — нашлось бы ещё поводов для волнения, но и тонкой нити света, отгоняющей тень, достаточно, чтобы заметить темнеющее пятно на губе. Не сложно догадаться, где его Илуватар около часа носил. Она накрыла его щеку ладонью, с сожалением и чувством вины во взгляде смотря на ещё одно свежее напоминание о том, что хотелось забыть без разбирательств. Зачем кому-то и что-то доказывать, если для себя они уже решили, как было и как есть?
— Оно того не стоит, — волшебница будто вспомнила и отняла руку от его лица, вновь отвернувшись и слепо смотря перед собой в темноту. Девушка ничуть не сомневалась в Леголасе, но не желала оказаться в числе тех, кто будет наблюдать за тем, как любимый рискует своей головой, не имея права вмешаться. В этот раз не получится взмахнуть волшебной палочкой, случайно превратить принца в оленя и прекратить бесполезное сражение. Но разве он её послушает? Она не хотела, чтобы её прошлое наложило мрачный отпечаток на нём — ведь видела его лицо и, пусть не имела отношения к всё чувствующим эльфам, могла понять, что ему довелось испытать в момент, когда все увидели правду, даже если она была ловко приукрашена и отношение к действительности имела постольку поскольку. Себя она могла переубедить, их — нет. А когда дело касается чести двоих, своей, как правило, готов пожертвовать, не думая, лишь бы второй остался не тронут.